Змий
Шрифт:
Алишандру Жаиру устроился на тумбочке возле кровати, положив переплетенные пальцы на колени, и, не отрываясь, смотрел на зеленый диск. Ширли сидела на постели, прислонившись к его плечу, а белый цветок лежал у нее на щеке.
Боль и отчаяние ужалили сенатора.
И вдруг в звенящий хор втиснулся задыхающийся режущий длинный голос. Он был не слитен со всеми остальными, он трепеща бежал по какой-то другой дорожке. Поверх переменчивых паутинок понеслась череда крошечных вихрей, они рвали и всасывали обрывки светлых нитей и пропадали где-то в середине круга.
Кто-то коротко и прерывисто вздохнул.
Сенатор хотел как-то привлечь внимание Ширли, позвать ее, но глаза Ширли были закрыты, лицо стало строгим и сосредоточенным, и неожиданно сенатор понял, каким оно будет, когда Ширли состарится, когда его самого уже много лет как не будет на земле. Поздно, поздно! Ничто не соединит их прозрачной зеленой нитью в этом светящемся круге. Все будет разорвано, измято, всосано бегущими вихрями. Все сгинет в пропасти шириною в жизнь, в его жизнь.
Вздох повторился.
И сенатор понял, что задыхающийся неслитный голос – это звучание его души, что эти люди зачарованы слиянием их душ в общий согласный хор, что они этого добивались долгим трудом и теперь наслаждаются его плодами, а он здесь лишний со всеми его мыслями и заботами, с любовью к Ширли, с пэйперолом, с законом Тинноузера, с упрямым распутыванием всего этого полубесчеловечного клубка. Со своей высоты над кучками крупы он ничего не может дать этим людям, каждому, каждому из них. И им нечего дать ему.
Позади резко вскрикнула Коней.
Сенатор повернулся, споткнулся о какой-то змеящийся мятый провод, вышел в светлую комнату и, ослепленно моргая глазами, увидел Джуса. Джус был огромен. Он стоял посреди комнаты, задевая головой за люстру, и мерно, неустойчиво покачивался.
– Где Алиш? – бормотал Джус. – Где Алиш? Вы все, где Алиш?
– Джус, сядь! Усадите его, – вопила Коней.
А музыка? Все вернулось на стези своя. Она вновь звенела спокойно и слитно. Сенатора неудержимо потянуло назад, в темноту, смотреть на мятущуюся жизнь зеленой паутины. Преодолеть, вплестись, объединиться…
Джус попытался шагнуть вперед и пошатнулся.
Коней бросилась к нему, обхватила за талию. Из кухни выбежал Йонни и те двое, что раньше сидели на диване. Джус переломился и всей тяжестью лег на плечо Коней. Ноги ее подогнулись, но ее и Джуса уже подхватили, грузное тело перебананившего человеконенавистника, как перышко, взлетело и рухнуло на диван. Коней всхлипнула и поправила волосы.
– Мужики, не по правилам. Разве можно меня оставлять одну?
Сенатору стало страшно и весело.
– Кофе готов. Хотите? – предложил Йонни.
– Я хочу туда, – сказал сенатор и повернулся к темной комнате.
– Не советую, – сказал Йонни.
– На первый раз довольно, – поддержал его тот, что раньше сидел на диване рядом с Джусом, а третий мягко и необыкновенно тепло промолвил:
– Нельзя, Джон. Больше нельзя. На тебе лица нет. Арчи, поддержи его. Йонни, дай ему кофе.
– Почему нельзя? – удивился сенатор и заплакал.
Книги! Столько книг на полке! Знакомые буквы на их корешках сплетались в какие-то невразумительные сочетания и перемежались незнакомыми. Это были чужие книги! Они отгораживали его от Ширли. Там, за ними, Ширли, которую он любит и никогда не перестанет любить. И Алишандру Жаиру, с которым надо поговорить. Про все: про крыс, про Ширли и про гуманитарный центр, который строила жена.
– Он мой единственный друг! – сказал сенатор.
– Кто? – спросил его, кажется. Арчи.
– Это тебя зовут Арчи?
– Да. Успокойся, посиди. Коней, подвинь кресло.
– Арчи, скажи, почему я чужой? Разве чужой может что-то сделать?
– Может, – сказал Арчи голосом Йонни. – Все могут. Пей, отче. Стае, стащи Джуса и разверни диван. Отца надо завалить. Он перебананил…
Когда сенатор очнулся и вспомнил все, он оказался в той же комнате на диване. Все было ясно, пусто и тоскливо. Джуса рядом не было. Из соседней комнаты неслась все та же музыка. У стола сидела Коней. Йонни Лундвен, положив локти на стол и широко расставив ноги, что-то объяснял ей, покачивая указательным пальцем. В комнате пахло настоящим бразильским кофе.
– Я поеду, – сказал сенатор, садясь и втискивая ноги в туфли.
Йонни с улыбкой оглянулся.
– Порядок, отче?
– Порядок, – ответил сенатор чужим словом.
– Далеко тебе?
– Нет.
– Зажмурься и вытяни вперед руки. Тронь себя за нос.
Сенатор послушно выполнил указание. Получилось.
– Хорош. Только не торопись. Ширли что-нибудь передать?
– Нет, ничего. Я просто хотел ее повидать.
Йонни кивнул…
И вот сенатор снова в мотеле, стоит у окна комнаты, наполненной коричневатым полумраком. Стоит и смотрит на темную улицу. А на улице дождь.
Да! Все это какая-то неправильная жизнь! И ведь по отдельности, по кусочкам она состояла из верных вещей. И его карьера, и санирование памяти, и закон об упразднении железных дорог, и пэйперол, и будущий закон Тинноузера. Все по отдельности не вызывает сомнений, все безупречно, как люстра, как диван с постелью и ваза с нарциссами в перевернутой комнате мистера Говарда Левицки. Но все вместе нелепо. Почему? Потому что они стоят вверх ногами. Достаточно это понять, и в комнате можно жить, можно спокойно спать, как кто-то спал в ту ночь после кудесничества подполковника Хиппнса. Значит, и здесь тоже достаточно понять что-то очень важное и общее – и все встанет на свои места и можно будет жить дальше. Стоит распахнуть дверь, и комната будет разоблачена. Как же здесь распахнуть дверь? Где она? Надо ее найти. Но ее не найти. Он устал. Он бесконечно устал. Он бессилен. Года всю силу разума умчали. Кого ж теперь зову на помощь я? Откуда это?..
Осознав, что он повторяет стихи, написанные на металлической внутренней крышке розовой кассеты, подаренной ему Маземахером, сенатор не колебался ни минуты. Он вынул кассету из портфеля, положил на стол, сел и открыл верхнюю крышку. Еще раз прочитал стихи, закрыл глаза и повторил их про себя. И открыл вторую – металлическую – крышку. В кассете лежал лист. Один лист пэйперола. А может быть, и не пэйперола, а чего-нибудь другого. И пластмассовое стило.
Троекратно повторив про себя бесхитростное профессорское заклинание, сенатор взял стило и с трепетной дрожью прикоснулся острым кончиком к листу. На листе возникла отчетливая синяя точка.