Зауряд-врач
Шрифт:
– Хотите, я спою?
Оживились. Певец из меня никакой, но народ нужно отвлечь.
– Просим! – раздаются голоса.
– Гитару? – Леокадия протягивает инструмент.
– Не умею, – развожу руками. – Я – а капелла.
– Если смогу – подыграю, – говорит она. – Начинайте, Валериан Витольдович!
Как мне не нравится это имя! Но другого не предложили…
– Целую ночь соловей нам насвистывал,
Город молчал, молчали дома.
Белой акации грозди душистые
Ночь напролет нас сводили с ума…
Вступает гитара. Леокадия уловила мотив.
– Сад весь умыт был весенними ливнями,
В темных оврагах стояла вода.
Боже, какими мы были наивными!
Как же мы молоды были тогда!
В час, когда ветер бушует неистово,
С новою силою чувствую я:
Белой акации гроздья душистые
Невозвратимы, как юность моя.
Умолкаю, следом стихает гитарный перебор. В комнате – тишина. Робкий хлопок, второй – и собрание вдруг взрывается аплодисментами.
– Браво! Брависсимо!
Особенно стараются сестрички. Странно. Неужели понравилось? В моем мире мне медведь на ухо наступил, а тут, значит, могу? Аплодисменты постепенно стихают.
– Замечательно! – говорит Карлович. – Не хуже Леокадии Григорьевны.
– Куда мне? – развожу руками. – Леокадия Григорьевна неповторима.
– Льстец! – грозит она пальцем, но выглядит довольной. Вот и хорошо. Здесь она, похоже, главная певица. Зачем мне враг?
– Душевная песня, – продолжает надворный советник, – но не вам петь про ушедшую юность. Правда, господа?
За столом смеются.
– Завидую я вам, Валериан Витольдович! Бог дал вам редкий талант. В такие лета и так оперировать! Вспоминаю себя после университета. Руки дрожали… Вот что, голубчик! Подсаживайтесь к Леокадии Григорьевне и порадуйте нас пением. У вас это хорошо получается, а вдвоем будет еще лучше. Я прав, господа?
В ответ звучат аплодисменты. Делать нечего, беру стул и перемещаюсь.
– Что будем петь? – спрашивает Леокадия.
– Гори, гори, моя звезда.
– Знаю! – кивает она и кладет пальцы на струны. Вступаю первым.
– Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви, приветная!..
– Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда… – подхватывает Леокадия…
Банкет закончен, идем к флигелю – мы все в нем живем, только Карлович ночует в своем кабинете. Там у него мягкий диван. Леокадия опирается на мою руку, в другой – гитара. Во флигеле расходимся по комнатам, пожелав другу спокойной ночи. Иду к себе. Достаю из-под кровати медное ведро и приношу из колодца воды. Моюсь и чищу зубы, сливая воду в таз. Удобства никакие, но жаловаться грех. На передовой хуже, это я знаю из рассказов. Солдаты не моются неделями, в мундирах – вши. Периодически их отводят в тыл, где моют и прожаривают белье и верхнюю одежду. Но это в теплое время, зимой не получается. Удивительно, что сыпного тифа нет. В мое время он косил людей тысячами. Или это в гражданскую? Будет ли она здесь? Не хотелось бы…
Снимаю мундир и складываю его на табурете. Успеваю полюбоваться на погоны. Они узкие, с оранжевой лычкой и цифрой 7 на другом конце. Номер дивизии. На прежних было 26 – такой номер носит Могилевский полк. Он, к слову, дислоцировался в Воронеже, а не в Могилеве. Белорусов в него набирали здесь – потери были большими…
Гашу свет и забираюсь под одеяло. Спать… Не удается. Легко скрипит дверь, в комнату впархивает тень. У койки она сбрасывает халат и лезет мне под одеяло. Леокадия?
– Молчи! – шепчет она. – Ничего не говори!
Горячие губы затыкают мне рот. Обнимаю ее. Через ткань рубашки чувствую горячее тело. От ее волос пахнет духами.
– Люби меня! – шепчет она.
А куда деваться зауряд-врачу? Люблю…
[1] Cura te ipsum – «Исцели себя сам». Крылатое латинское выражение.
Глава 3
Бум! Бум! Бум!..
Неподалеку будто сваи заколачивают. Открываю глаза. Я один — Леокадия ушла ночью. Что это было? Не хочу думать, разберемся позже. Прислушиваюсь. Сваи продолжают забивать. «Канонада! – приходит догадка. — Немцы начали наступление. Или это наши?» Подумав, отвергаю второе. Стреляют из тяжелых орудий, а их в русской армии мало. К тому же подготовку к наступлению не скрыть. Для этого перебрасывают войска, подтягивают артиллерию… Дорога к фронту идет мимо лазарета, мы бы увидели. Карлович ездил в штаб, но новостей о наступлении не привез. Медиков о нем предупреждают…
Вскакиваю и торопливо одеваюсь. В ведре еще осталась вода. Споласкиваю лицо и бегу в лазарет. В кабинет Карловича набивается персонал: врачи, фельдшеры, сестры милосердия. Громадой высится унтер Кутейников – старший над санитарами. Леокадия тоже здесь, но на меня не смотрит. Ну, и ладно, не больно хотелось. На диване у Карловича неприбранная постель, сам выглядит встрепано.
— Телефонировали из штаба дивизии, – говорит он. – Германец начал наступление. Ожидается много раненых. Прошу всех приготовиться. Сортируем, моем, меняем повязки. В операционной понадобится второй стол – будем работать с Валерианом Витольдовичем. Леокадия Григорьевна, вы ассистируете ему, мне будут помогать Кузьма Акимович.
Фельдшер кивает, ему не привыкать.
— Вы все знаете, что делать. За работу, господа!
Разбегаемся. Помогаю санитарам установить в операционной второй стол. Размещаем его у окна. Электрическая лампа в комнате одна, на двоих не хватит. А сейчас лето, дни стоят длинные. Если что, керосиновой лампой подсветим, есть у нас такие — с отражателями. Леокадия помогает. Улучив момент, она говорит тихо:
– Валеариан Витольдович, хочу вам сказать…
— Понял!
– - прерываю ее. – Ничего не было. Вы ко мне не приходили, я вас не видел.
Поджимает губы. Кажется, не угадал. Ну, и бог с этим! Сестры милосердия начинают мытьоперационную, Леокадия остается присмотреть. Иду в столовую. Есть хочется! Надо набить желудок. По опыту знаю: пойдут раненые, будет не до еды.
Первых привозят скоро. Многие без сознания – растрясло на телегах. О медицинских повозках с мягкими рессорами начальство не позаботилось. Это я не о Карловиче. Он бы сделал, да кто ж ему даст? И почему в России перманентный бардак – даже здесь, в другом мире?