Чтение онлайн

Овчинников вышагнул из первых рядов, взбежал по ступенькам, подмигнул Чикину-Вшивцову, возмущенно затрясшему головой, подставил Наденьке грудь. Крошечной булавкой медали, предназначенной для сюртуков, она пыталась проколоть жестяную кожу запона. Овчинников отвел ее руку, приколол сам, поклонился народу, надел на кудлатую голову картуз. В толпе нестройно вскричали «ура».

— Старший фейерверкер полигонной команды Кузьма Капитонов Потехин, — вызвал Воронцов.

Старый бомбардир вытянулся во фрунт, заморгал учащенно. Теперь от него уже не припахивало ладаном, как тогда, в сторожке: едкий запах табака и пороха защекотал Наденьке нос, она отвернулась, наспех воткнула булавку в ветхую дерюжку николаевской шинели. Капитоныч пристукнул деревяшкой, сказал с достоинством:

— Подарки принимать, так отдариваться. А я уж не успею.

— Ты еще кобылу загонишь, — откликнулись полигонщики. — Валяй, хрыч!

Наденька рассмеялась вместе со всеми, не поняв другого смысла, Воронцов удивленно на нее посмотрел и закончил:

— Мастеровой станочного цеха Никита Семенов Безукладников.

— Пришлых-то, нахлебников-то за что награждать? — возмутились в толпе. — Долой! Не пущай его, ребята!

Но пришлых больше на площадке: грянули «ура», заглушили. Никита побледнел, зеленые глаза растерянно заметались.

— Нечего вам горланить, верно, не заслужил я награды. Бочаров Константин Петрович ее заслужил.

— Бочарова зовите, Бочарова! — подхватили поторжники.

Протиснулся между ними Епишка, замахал кулаком:

— Вы бы, едрена вошь, вместо бляшек покосы нам дали, покосы бы!

Воронцов гневно выпрямился, дернул усом, Наденька попятилась за спину Николая Васильевича. Что-то дрогнуло в ней при имени Бочарова, она искала глазами Костю и едва узнала его лицо, в молодой запущенной бородке. Вот он пробрался к помосту, ухватился за перила, рот собрал рожком. Сказал негромко, но отчетливо:

— Не время считаться. Господин начальник завода уже говорил — все достойны награды. И всякий из нас, когда придет пора, получит свое… Вы трудились усердно, своими руками положили каждый камень, завернули каждый болт, так и носите награды горного департамента с подобающей честью.

Наденьке почудилась насмешка в голосе Бочарова. Николай Васильевич смотрел на него, вскинув брови, не понимая еще, куда он клонит. Бочаров что-то сердито Безукладникову выговаривал, тот приблизился к Наденьке и принял от нее медаль.

— Награжденным день отдыха, — приказал Воронцов. — Остальные расходитесь по работам.

Толпа стала редеть, праздника не получилось. Наденька увидела грязный снег двора, улицу, по которой катился мутный с расплывами ручей, облезлые, в заплатах глины, бока Вышки.

— Я выглядела глупо, — сказала она Воронцову.

— Я тоже, — кивнул Николай Васильевич. — Однако, каков у Бочарова престиж…

Она пожала плечами, почему-то боясь выдать свой интерес к Бочарову:

— Прошу тебя впредь избавлять меня от подобных представлении.

Совсем разошелся ветер. Деревце ирги об угол домика расхлесталось в ремки. Кряхтели крыши, в щелях забора слышались разбойные посвисты. Бочаров отодвинул доску, пролез от паздеринского дома в огород Гилевых, спотыкаясь о кочки, выпиравшие из-под снега, добежал до своего жилья. От ветра перехватывало дух. Молодой месяц узеньким лезвием летел над прудом, распарывал дымные тучи. Но ведь это зрение лжет, будто летит месяц. И не сам ли себе внушает Костя, что нашел свой горизонт и не ему теперь мотаться, подобно этой ирге, под всякими ветрами. Не внушает! Все отболело, отмерло. Сердце в кулак, не воск в душе — энергия откованной стали. Сколько дорог было? Благонамеренный слуга, из кожи вон лезущий, чтобы у капитанов стеновых было побольше пушек, чтобы солдаты и жандармы покрепче охраняли трон. «Мортус», ничего не чувствующий, кроме ледышки курка, ничего не видящий, кроме шишечки мушки, наведенной на отворот мундира. Циник, любующийся своим хладнокровием посреди мерзостей и драк. Все это не для Бочарова.

Когда-то, если оно было, это «когда-то», в институте он мечтал служить отечеству, России верой и правдой. Их учили работать, но не мыслить. Не умея мыслить, нельзя быть полезным прогрессу. Тогда они попытались думать самостийно. Пресекли. Но чем остановить мысль человеческую, когда она ищет выхода? Только смертью! Живущий же даже о смерти может размышлять. Иконников подтолкнул мысли: к народу, к мужику, задавленному, изнасилованному, обманутому. Но мужик закрывает голову руками. Даже Кокшаров, крестьянский Ратник, ушел в неизвестность… Но вот лысьвенцы говорили о кулаке. Мотовилиха — огромная рука. Покамест эта рука строит, льет сталь, швыряет через реку чугунные болванки. Пока еще ладонь ее протянута к Воронцову, к царю. И каждый палец называется по-своему. Он, Костя, Ирадион, Никита должны научить Мотовилиху сжиматься в один кулак.

Об этом говорил Бочаров в доме Паздерина. Мял бородку, обдумывал слова. Тоненькую тетрадочку Ирадиона держал в левой руке, стараясь не скомкать.

Тогда, после встречи с Ирадионом, принес ее домой, бросил на столик. В сумерках зажег свечу, расплывчатый овал света потек по приоткрывшимся строчкам, написанным полудетским, но очень мелким почерком. Костя накинул на плечи сюртук, подсел боком, помусолил палец, листнул. Перевод речи немецкого философа Лассаля «О связи нынешнего исторического периода с идеей рабочего сословия». Где огласил ее философ и по какому поводу, бог весть. Но под птичкою было другими чернилами и едва разборчиво снесено, что этот самый Лассаль основал «Всеобщий немецкий рабочий союз» и стал вести борьбу с буржуазией, призывая рабочих к ниспровержению прусской конституции. До утра глядел Бочаров в зыбкий брезг окошка, слушал то далекую, то близкую колотушку сторожа, вскакивал с топчана, натыкаясь на печь, на скамью, ходил по домику, странно подхлестнутый новизною открытия. Он соглашался с Иконниковым и спорил с ним, зная две Мотовилихи — земельную общину и мастеровых. Он упрекал Ирадиона Костенку в выжидании, он горел, как в литейке перед горном…

Остальное было так. Никита Безукладников пробрался в домик Бочарова заветным ходом, отодвинул доску в заборе. «Не дай бог, — сказал, — Гилев меня увидит». Вздохнул, помолчал. «Подумывают мужики, — заговорил о главном для Кости, — крепко подумывают весной отобрать у общества покосы и поделить. Кое-кто скотину заводит, а сено где брать? Вот и пришел Евстигней Силин к нам: либо на Паздерина будем работать, либо за мир стоять? Опасается он, как бы опять до убийства не дошли…»

Пятеро парней, отбывших смену с утра, сидели на смятых постелях у стола. На столе валялись засаленными лоскутьями карты, объедки; запах лука выедал глаза. Но парни не щелкали друг дружку по носам. Евстигней Силин — одним локтем на колене, другим на столе — озабоченно смотрел на них. И вот тогда-то впервые заговорил Костя о том, кому бы стать хозяином завода, как бы делить все поровну, без верхних и нижних. С покосами тоже ничего не решить, пока не будем действовать сообща.

Силин с сомнением утюжил бороду, боялся, что мужики его не послушают. Вот бы Константин Петрович их укротил. Условились — в следующую среду, благо стряпуха Паздерина по средам куда-то уходит, приведет Силин двух-трех человек доверенных, а дальше посмотрим.

Получилось так, что в праздники Никита обмолвился Яше, тот сказал Овчинникову, и Андрей с Ирадионом тоже пришли в избу Паздерина. Притулившись к косяку двери своего домика, плечом заслоняясь от ветра, Бочаров заново переживал все, что говорил им этим вечером: