Чтение онлайн

Попрощался поручик Мирецкий — уезжал в Петербург. Англичане тянули с графитом, вежливо скалили лошадиные зубы; со складов таможни на Васильевском острове исчез драгоценный станок для обточки цапф.

— Нас включили в колесо большой политики. Крупп может сожрать наш завод, как цыпленка, — говорил Мирецкий.

— Не дотянется, — возражал Николай Васильевич. — Обожжем.

Поручик с сомнением усмехнулся. Ему надо было еще на квартиру, где прежде жили они вдвоем с Воронцовым, но уходить, видимо, не хотелось. Он рассказал, что в гостинице «Москва», где он снимал нумер прошлым летом, поселились с ним по соседству два учтивых и нахальных типа, затащили его к себе, вздумали напоить. Мирецкий уложил обоих валетом на диване, угадав, что цели их щедрости распространялись далеко…

— Вы, вероятно, устали от вечных приключений, — посочувствовала Наденька, довольная, что ее капитану помогает такой славный человек.

— Здесь устаю, ваше величество. Николай Васильевич старается обогнать время. Мне же нравится путешествовать по времени, смотреть на мир с подножки поезда. Общественные взаимоотношения стали удивительно сложными, каждый зависит от другого либо старается подчинить другого своей зависимости. Благодаря жизни вне общества я имею дело только с кратковременными знакомствами…

— Ну, поезжай, поезжай, — засмеялся Николай Васильевич, слишком хорошо настроенный, чтобы с поручиком спорить, чтобы поручика опровергать.

Волостной старшина Паздерин, этакий по-настоящему русский человек, широкий, яркий, понравился Наденьке.

— Эх, капиталу бы мне, Надежда Михална, капиталу-у. Домами бы Мотовилиху украсил, дворец бы на Вышке возвел белокаменный. Супруг ваш Николай Васильевич всех нас такими обширными помыслами увлек!..

Приходил начальник заводской полиции, фамилия которого показалась Наденьке довольно забавной. Грубоватый, но честный служака, преданный порядку, столь необходимому для дела Николая Васильевича. Был и господин инспектор Майр. Едва переступил порог, поставив Николая Васильевича и Наденьку в неловкое положение.

— Не думайте, — ворчливо проговорил он, — что я пришел во имя личного знакомства. Это повредило бы беспристрастности оценок. Лишь желание засвидетельствовать почтение вашей супруге, сударь, побудило меня пренебречь рамками служебных отношений.

— Этакий монстр, — рассердился Николай Васильевич, когда господин Майр исполнил свой долг и удалился. — Не люблю судачить о людях за их спиною, но этакий монстр. Не человек, механизм какой-то!

Навестили чиновники с женами, робевшими до икоты, Наденька мало кого из них запомнила.

Словом, общества в Мотовилихе не было. Да Наденька покамест не нуждалась в нем. В свободные вечера Николай Васильевич отвозил ее в Пермь, к отцу. После ужина они прогуливались по Сибирской улице либо у собора, и Наденьке льстило, что с Николаем Васильевичем и с нею раскланиваются с подчеркнутым почтением… Так убывал медовый месяц Наденьки Воронцовой.

Все-таки удивительная весна была в том году. Солнце готово было ночевать в комнатах, не считая часов. Его насыщенные полосы пересекали паркет; бесшумные светлые водопады стекали с керамики каминов; хрусталь на горке сверкал фацетами. Наденька садилась к роялю, и под уверенными пальцами ее солнце начинало звучать, по квартире бежали ручьи, переливались птичьи голоса.

Однажды, когда она так вот музицировала, вбежал Воронцов, возбужденный, смеющийся, обнял за плечи, поцеловал в шею, воскликнул:

— Собирайся немедля, укрась наш праздник!

Пока она одевалась у себя, он бегал по комнатам, напевая и хохоча, сыграл на рояле дикарскую музыку, нетерпеливо фыркал.

— Что же случилось, Николай Васильевич? — Она вышла в теплой пелеринке, в маленькой, отороченной норкою шапочке.

— А то, что горный департамент прислал нашим мастеровым медали! И ты будешь их вручать.

— Удобно ли? — пробовала защищаться она, обрадованная.

— Паки и паки, — шутейно прогнусавил Воронцов, — уж если Мирецкий нарек тебя королевой — одаряй!..

Площадка перед заводом плотно забита толпой. Паровой гудок, который недавно устроил Воронцов, весело поет, заглушая говор, весело зовет из цехов мастеровых. Плотники вбивают последние гвозди в перила помоста, отходят в толпу. Какие-то служаки расстилают на помосте ковер, утверждают стол и тоже исчезают. Воронцов, крепко сдавив локоть Наденьки — ей даже больно, — подымается к столу. Широко раскрытыми глазами глядит Наденька на море голов, на тысячи зрачков, ощупывающих ее. В стороне — Чикин-Вшивцов и его полиция, готовые ко всему.

Воронцов привычно вскидывает руку, толпа привычно затихает.

— Мастеровые, — юным голосом своим привлекает ее капитан, — великими трудами вашими снискала Мотовилиха новую славу. Каждый из вас не жалел силы и сноровки для достижения общего успеха, каждый из вас достоин всяческих похвал. Весть о рождении мотовилихинских пушек разнеслась по всему миру, радуя друзей России, устрашая ее врагов. Потомки будут гордиться вами, вы будете являть для них высокий пример служения царю и отечеству…

Он наклонил широкий лоб, вглядываясь в лица передних, обеими руками опираясь о перила. В эту минуту Наденька обожала его.

— Горный департамент поручил мне, — продолжал Воронцов, не снижая тона, — передать первым из лучших заслуженные награды. Мастеровой Алексей Миронов Гилев, прошу к столу.

Толпа загомонила, задвигалась, выталкивая из недр своих сталевара. Он как был — в войлочной шляпе, в запоне, в валеных сапогах. Большое с красноватыми прожилками лицо потерянно, руки болтаются по бокам; голову вбирает в плечи.

— Ты награждаешься медалью «За усердие» на Станиславской ленте.

Наденька достает медаль из коробочки, раздвигает ленту, привстает на цыпочки, обоняя запах металла и резкий, неприятный — мужичьего пота.

— Убор-то сыми, идол! — орет Чикин-Вшивцов.

Гилев поспешно обеими руками схватывает шапку, с трудом нагибается. Наденька арканом бросает ему ленту на шею, медаль высверкивает на солнце.

— Останься здесь, — велит Воронцов и опять обращается к толпе: — Мастеровой кузнечно-прессовой фабрики Андрей Иванов Овчинников, прошу к столу. Ты награждаешься медалью «За усердие» для ношения в петлице на Анненской ленте.