Чтение онлайн

— Доживёшь. Снег выпадет, тебе ещё скучно станет без чертовщины.

— Ага, скучно… — Лир сбавил скорость на спуске. Серпантин когда-то насыпали в надежде проложить через хребты дорогу в Болота, но по многим причинам работы сначала приостановили, а потом, после смерти Нуминак и начала войны, вовсе прекратили. Бюджет Ордена тоже не бесконечный.

— Держись. Может, ещё на свадьбу останется.

— В задницу свадьбу, — мирно отозвался Лир. — Меня с тобой за этим отправили? Ну, выяснить, буду ли я бугуртить зимой из-за общества правой руки?

— И это тоже.

— Не буду. Я уже зимовал на Стене Богов, так что крышей не поеду, — Лир скупо улыбнувшись, внезапно перестав выглядеть школьником-переростком. — Я умею слушать, не люблю переспрашивать и не люблю лезть к людям в душу. Я никого не трогаю, пока не трогают меня. Мне казалось, мастер Рахаил это должен был уже заметить.

— Ну надо же, — я не стала напоминать его расспросы о Берлоге. По сравнению с остальными, он и правда слушался меня во всём и сделал всё сходу и правильно.

Лир оглянулся на меня, коротко улыбнувшись, и уставился на дорогу.

Я тоже коротко улыбнулась озеру впереди, но моя улыбка медленно угасла. Хорошо быть умным человеком, не то что я. Впрочему, и умный Лир, и глупая я оказались в старой крепости на руинах Шаркела на зимовку. А значит, есть ли такая уж разница?

Когда мне было восемь лет, мама привезла меня в Альдари. Мама показала мне свою сестру, мою тётю, которую я едва знала, улицу, на которой мама выросла и храм, куда тётя водила её в детстве. Я почти ничего не запомнила, только что было очень ярко, что мама разрешила лизнуть мороженое на вафельной тарелочке и что в ванной у тёти был пустой кран. Сколько не крути вентили, ни капли не вытечет. Умываться приходилось с помощью висевшего здесь же рукомойника. Ещё я запомнила брата. Кадм танцевал на празднике, и я была от него в восторге. Он казался мне совершенно неземным и красивым, хотя на пиктографиях у тёти он остался тем, кем был на самом деле: костлявым долговязым подростком в глупом костюме, который они с одноклассниками делали несколько месяцев. Я хотела быть такой же красивой и нарядной, пыталась стащить часть его костюма и повторить танец. Кадм ругался, мама журила и держала меня за руку.

Это были волшебные несколько дней. Их даже не портило то, что мама на несколько дней ложилась в больницу, а вернулась с младенцем на руках. Я к тому времени уже научилась делать вид, что не вижу маминого живота и не понимаю, что это значит. А спрашивать про то, почему брат живёт с тётей мне вовсе в голову не приходило. Живёт и живёт, наверное, так надо.

В ту ночь, когда мы вернулись, мне снова пришлось лежать в своей кровати и притворяться, что я не слышу, как мама с папой ругаются. Папа кричал, что мама сумасшедшая и хочет от меня избавиться, как избавилась от брата, отослав его к сестре. Он говорил, что не хочет такого будущего для своих детей, что он не хочет, чтобы мы оказались в гадючьем круге жрецов, выкинутые из жизни и заброшенные в забытые богами и людьми земли прозябать в неведении. Мама возражала, что не указывает нам, как жить, и что мы вырастем и разберёмся сами. Папа кричал, что она сумасшедшая и он слушать её не хочет и не будет. Мама кричала, что он сам её выбрал и всё знает, и чтобы он не смел её попрекать.

Потом они оба расплакались, обнялись и долго-долго просили друг у друга прощения.

Каждый раз, глядя на моё обиталище с перевала или вершины крепостной башни, я вспоминала слова папы и его ярость на мамино неосторожное предложение отправить меня к тёте. И слёзы мамы, когда тётя двумя годами раньше пыталась оставить меня у себя. Бедные мои родители, бедные мы все.

Мы спускались по серпантину с хребта. Пять петель, ещё полмили по берегу — и мы дома. Мне не надо было смотреть на дорогу и, выпучив глаза — Лир очень смешно пялился перед собой, когда сосредотачивался — крутить рулевое колесо, поэтому я развалилась, подпёрла голову рукой и смотрела на озеро. Редкие облака неторопливо плыли над водой, отражаясь в ней вместе с лиловым пятном Раки над лесом. Извечный огонь сиял и играл на мелкой ряби озера. Красиво. И удивительное дело: стоило нам выехать на серпантин, и как будто всё изменилось. Мир стал ярче, а сердце — биться ровнее. Будь я более сентиментальна, то сказала бы, что это от того, что мы видим дом. Но увы, я знала правду: серпантин проложили орденцы, когда ещё не потеряли надежду протянуть через хребты путь в Норнал, а значит, зарыли под ним пару вагонов охранных амулетов и защитных сеток.

Станция — россыпь приземистых тёмных домиков вокруг большой кирпичной водонапорной башни — жалась к берегу озера, словно боялась леса. Через неё тянулась одноколейка из Лиды в Ракку. Вдали, за туннелем, от неё отходила ветка на другой берег. Лес там поспокойней, и зимой мало что мешало валить лес. Когда-то там была шахта, и, как говорил Рахаил, путь в Болота, но во время порухи всё пришло в запустение, не восстановилось, и наша маленькая станция и крепость числились главным поселением здешней земли, мой храм — главным храмом, а его жрица — главой всех местных жрецов.

Звучит-то как красиво, верховная нина земли! Жаль, на деле выглядит жалко. То есть, как я.

Вокруг храма уже несколько десятилетий стояла маленькая застава ордена. Старые стены из камня не были рассчитаны на современные пушки, поэтому со стороны берега лет тридцать назад рыцари насыпали земляные валы вперемешку с валунами и заклинаниями, утрамбовали, организовали огневые точки для артиллерии и обороняющихся стрелков. Кто именно должен нападать на крепость Ордена в такой дыре по всем правилам современной военной науки и почему такие же валы не насыпали со стороны перевалов, я не знала. Но рыцарям виднее, они умные, не то, что я.

Ещё на восточных склонах валов отлично росли огурцы и клубника, а в прошлом году я умудрилась вырастить почти вызревший арбуз.

Я вытянула шею, разглядывая крепость внизу. Старые стены, перед ними всё ещё зелёные валы и рвы. На валах копошатся две фигурки и закрывают клубнику щепой. Идилия, правда, ложная. Рыцари, не имея возможности подвести во рвы воду, утыкали дно рвов острыми колышками и устроили всякие ловушки для пытающихся пробраться в крепость тайком. Любителям клубники приходилось двигаться крайне осторожно.

Впрочем, зимой от того, что выходило из леса, колья под снегом не помогали.

Я прожила здесь уже четыре года… Целых четыре года! За это время я вросла в здешние камни и, хотя я по-прежнему скучала по городской жизни, уже не представляла другой жизни. Тут была моя комната, мои любимые люди, тут была моя жизнь, мой храм. Если придётся уезжать, это всё останется тут. Мне придётся начинать всё заново — и, скорее всего, снова столкнуться с проблемами, из-за которых я тут и очутилась.

Но, боги, видимо, заметили меня, и решили посмеяться. Мы с Бегом и Андаром знали, когда будет конец и что этой осенью у них заканчивают назначения и, скорее всего, их переведут из крепости куда-то в другое место, где, как сочтут мастера Ордена, им самое место. Но я надеялась, что у нас будет ещё одна зима. Что за месяц до отправки придёт приказ о продлении их вахты. Или что-то случится, и нас втроём переведут в одно место, и не надо будет разлучаться. Я знала, что всё это глупые фантазии, что я предаюсь пустым надеждам, но всё же! Какие только чудеса не случались в нашем чудном мире!

Но три недели назад реальность обрушилась на мои хлипкие надежды всесокрушающей волной — пришла телеграмма об их переводе, а следом — и приказ об их переводе. От горя я написала в сестринство и Синод с просьбой забрать меня отсюда, но ответ пришел только из Синода. Ваше обращение зарегистрировано и поставлено в очередь на рассмотрение в штатном порядке. А значит я могла выкинуть надежду в озеро, я тут навсегда.

Лир спустил нас в долину, проехал мимо столба у поворота и лихо въехал в крепостной двор. Вдали у станции раздался гудок локомотива. Потом ещё один. У меня сердце ёкнуло. На станции стоял поезд что-то разгружал. Я вытянула шею и увидела Бегейра, чинящего гаражные ворота. От души отлегло. Они ещё здесь.