Выбор
Шрифт:
Впереди показались отстроенные новые дома из красного обожженного кирпича, ровные проулки между огороженными участками, видевшиеся за заборами палисадники с молодыми посадками грецкого ореха, черешней, виноградники и прочими плодовыми культурами. С виду эта была идеальная уютная южная деревня, но…
Власов старший оторвав взгляд от коробки глянул на уютные домики с черепичной крышей, придомовые хозяйства и ровные, одного типа ограды, выдал, – очередная тайна, спрятанная за ширму современности…
Власов младший зная конечную точку маршрута, добавил, – сложная и весьма дорогая и получилась ширма, отец.
– Иначе было нельзя, сын, – вздохнул старый чекист, – иначе было нельзя. Тем более место было выбрано не нами.
Власом младший тихо шепнул, пробежавшись взглядом по выстроенным домам, заселённым наполовину служащими агентства, а наполовину отведённые для командирующихся сотрудников, агентов и только тех, кто был в курсе и имел права доступа, – голос?
Власов старший кивнул, – голос. Он же и посоветовал спрятать находку здесь. До определённого часа.
– Вот как? – вскинул брови сын. В глубине собственного сознания он периодически думал, что отец страдал расстройством личности. Но тут же поправлял себя, зная, при каких обстоятельствах отец обрёл голос, который его направлял. И об этом более никто не знал. Пораскинув, младший добавил, – интересно, как далеко он нас заведёт…
– …и кого выберет после, – подметил старший.
– Отец! – чуть резко выдал младший, насупившись от скверного события, через которое ему всё же придётся пройти.
– Хорошо, хорошо! – усмехнулся Власов старший ровным рядом зубов, подняв ладошки на милость победителя.
Сбавив скорость до десяти километров в час, Власов младший чувствовал внутреннее напряжение и одновременно восхищение от того, что создали учёные умы и технологи агентства, и как это воплотили физически рабочие.
Озирая с виду умиротворённую деревню, больше похожую на загородную резиденцию партийных служащих, Аркадий Соломонович знал, что прямо сейчас, за тенью плотных штор на окнах за ними наблюдают те, кто бдит покой и порядок этого места. И не приведи случай кому-то постороннему сунутся сюда с дурными намерениями поживится чем-то полезным. Только свои. Только круг агентства.
И понимая, сколь ещё предстоит сделать и оформить, пока его жизнь ещё пульсирует по венам, седовласый мужчина произнёс, глянув на суровый профиль отпрыска, тронутый едва заметной щетиной на скулах, – это только начало сын мой. Всё ещё начало пути!
СССР, где-то,
Зима 1987 года, около двух ночи
Крики и стоны вместе с резким запахом лекарств и спирта разносились по тусклому коридору, чуть прохладному из-за белесого кафеля на полу, с мигающей лампой под потолком с потрескавшейся, местами пожелтевшей штукатуркой. Из небольших аскетичных палат доносился плач, визг, кто-то смеялся, ну а кто-то и вовсе кричал от разрывающей внутренние органы боли.
Некоторые из неопытных интернов с трясущимися руками носился с окровавленными бинтами, более опытные с суровым лицом толкали тележку с чистыми медицинскими инструментами, а доктора с обыденным видом брели к палатам, читая карты пациенток.
Родильный дом.
Обессиленная темноволосая молодая женщина лежала в тесной, видавшей некогда лучшие времена палате родительного отделения, пытаясь выдавить из себя новую жизнь вот уже вторые сутки. Уставшая до мозга кости, уже потерявшая надежу, она чувствовала, как от частых острых болей в районе таза и живота по щекам катятся холодные слезы, а сиплый голос, сорвавшийся в прошлых безрезультатных потугах едва выдавал звуки.
– Господи, помоги! – едва слышно прошептала молодая женщина, в очередной раз тужась и сжимая простынь в кулаках до побеления костяшек, пока за окном шёл снег, медленно кружась в морозном воздухе.
Уже было невмоготу, и уже чувствовалось что вот-вот лопнут сосуды в голове вслед за полопавшимися капиллярами на карих глазах, как вдруг нечто странное ощутила она в себе. Это не была новая волна боль, рези, схваток. Это была волна тепла, успокоения, ощущение внутренней гармонии в организме, который внезапно скинул с себя усталость прошедших дней и обрёл новые силы. И женщина вдруг услышала, где-то за ухом, где-то в переставшей гудеть от постоянного напряжения голове, в затылке, – делай что должно! У тебя всё получится, он будет жить!
Женщина толи от испуга едва вскрикнула осипшим голосом как в следующую секунду белая дверь отварилась со скрипом, и в палату вошёл рослый, под два метра ростом доктор в чистеньком белоснежном халате и медицинской маской на лице. За его широкой спиной показалась низенькая акушерка средних лет с не менее чем у роженицы усталым лицом.
Обогнув доктора, акушерка засуетилась перед роженицей, лежащей на медицинском столе в определённой позе, – вот доктор! Уже сил нет, ни у неё, ни у меня. Надо что-то делать, иначе…
Доктор поднял руку, защищённую белой перчаткой, остановив дальнейшее словоизлияние акушерки, другой рукой поправил маску, скрывающую точёное, не для этого времени и места красивое аристократичное лицо. Спокойно подойдя к роженице и положив крепкую руку на живот, больше похожий на вздутый и готовый уже лопнуть шар, обтянутый хлопковым халатом, доктор замер, сощурив красивые, притягательного и необычного оттенка проницательные глаза.
В палате как по команде повисла тишина, лишь искажённые крики, плачь и разговоры медицинского персонала залетали из коридора через открытую дверь.
– Вдох-выдох. Тужьтесь! – выдал через некоторое время доктор со странным, не свойственным славянам, и подозвав свободной рукой акушерку, указал ей место, – ассистируйте!
Акушерка, немного напряглась от столь необычного поведения доктора, заняла исходную позицию, подойдя и склонившись к пациентке, лежащей с раздвинутыми ногами, приготовилась лицезреть новую жизнь, выходящую с не самого лицеприятного ракурса.
Доктор, не отстраняя ладони стал давить на живот.
Натужный сиплый крик огласил палату. Высокий крепкий мужчина в белом халате положил вторую руку на живот и надавил ещё сильней.