Вторая смена
Шрифт:
С нашего балкона виден весь двор. На спортивной площадке опять подростки коктейлями накачались. Вот провожу Темку и протрезвлю их на фиг. Или острое алкогольное сделаю, чтобы исчезла охота лакать эту акварельно-спиртовую бурду. Где он? Ну где? Какой же он маленький отсюда. Домашний, мирный. И спина незащищенная.
Я оглядываю мамаш с колясками, пенсионеров с собачками, курьера с огромной сумкой для пиццы. Двух грузчиков, курящих у пронзительно-розовой «газели». Видимо, выпечку в наш магазинчик привезли, теперь стоят, ждут накладных. Надо будет помочь слегка. Вот только Тема отъедет. Тогда я все сделаю, обязательно. Даже вздохну и выдохну. Ну почему я не чую, как он пахнет?
– Темка! – На меня оборачивается весь двор – до пенсионерских шавок включительно. Артем не слышит.
Водительская дверь «газельки» распахивается, оттуда, вопреки ожиданиям, выпрыгивает не промасленный-прокуренный водила, а блондинка в розовом плаще. Это она зачем? Почему бежит к Темке? Почему хватает его за руку и почти висит на локте?
Грузчики-охранники синхронно бросают свои сигареты. Темка смотрит на блондинку. Она жестикулирует, он разворачивается, подходит к «газельке». Жмет руки одетым в нелепые робы моим давним камрадам. Фонька! Ростик! Круче спецовки человека обезличивает только шинель.
– Что происходит, ты мне можешь объяснить? – спрашиваю я у длинных гудков в мобильнике. Темка не отвечает. Садится в собственную машину – бесправным пассажиром. Фонька там за рулем, Ростя охраной. Блондинка куда-то смылась. Машина тронулась.
Я ухожу с балкона, продолжая общаться с автоответчиком:
– Ну почему?! Ты ведь трилистник подписывал!
– Отставить панику! – отзывается моя комната очень знакомым голосом. Савва Севастьянович Панкратов смотрит на меня внимательно, продолжая при этом учесывать за ухом приволокшегося с кухни кота. Бейс вибрирует, как советский холодильник.
– Дусенька, нервы побереги, они тебе еще пригодятся сегодня. Кстати, яблочка дать?
Если я правильно понимаю, в ладони у Старого зажат ренет Симиренко.
– Вы как, вообще, в квартиру попали? Кто тут еще есть? – Я несусь по коридору, а вслед мне несется добродушное:
– Аня открыла. Она хороших людей через дверь давно чует. За ней сейчас приглядят, спокойно, мамаша!
Анька продолжает чаевничать в компании начитанного заводчика. При моем появлении Дима пробует сунуть в карман фляжку в старомодной кожаной оплетке. Хоть бы ребенка постеснялся!
– Не мешай, мы разговариваем. – Анька поправляет парик (уже зеленый в алые искорки) и снова смотрит гостю в рот: – Дядь Дим, а что там дальше-то было?
«Газель» с полудня стояла у подъезда, на самом солнцепеке. В салоне было душно, как в самолете, который давно вырулил на полосу, но все не взлетает. Выходя перекурить, Ростя отпускал одну и ту же немудреную шутку насчет того, что обратно он нагрянет внезапно, как муж из командировки. Девушки хмыкали – совершенно синхронно. Ростя предлагал принести холодной минералки. В ответ обязательно следовал отказ, но через полчаса история повторялась. Ростик строил плаксиво-клоунскую рожу и говорил с притворным отчаянием в голосе:
– Не хотят. Не уважают, так сказать.
Фонька не менее трагедийно закатывал глаза, а потом со старушечьими интонациями выдавал катехизисное:
– Ничего, милок, стерпится – слюбится. Еще успеешь нагуляться. Какие твои годы.
Они курили, стараясь не сильно глазеть по сторонам, – у обоих руки чесались вмешаться в мелкую бытовуху, творящуюся сейчас на разных этажах дома. Официального запрета на такое не было, но Дуську и Аню чужое ведьмовство могло насторожить. Старались снаружи долго не задерживаться, затаптывали бычки и ныряли обратно в прогретый салон, где до сих пор пахло котовой шерстью, а на резиновом коврике темнело пятно от мороженой рыбы, которой Димка кормил своего зверя.
Ростя, катапультируясь обратно на сиденье, заряжал очередной анекдот – бессмысленный и беспощадный. Впрочем, сегодня неменьшим успехом пользовался бы квартальный отчет по благодеяниям. Все роли распределены, все инструкции получены. Оставалось ждать и гадать, кто сейчас нарисуется на выходе из подъезда: Димка с животным или Зайцев с этими аргументами, охотиться за которыми сперва было весело, потом муторно, а теперь неловко.
– Ведун крылаточке и говорит: «А ты не спеши, милая. Вернешься, мы тобой и занюхаем!»
– Пфы!
– Рость, а еще расскажи.
– Вуаля. Приходит старый Отладчик с работы домой, а у него там форменный шалман: дети носятся, жена с тещей ругаются, у мирских соседей крышу сорвало. А тут к нему, значит, подбегает ребенок и спрашивает: «Пап, а пап, а…»
По Фонькиному мнению, тупее этого анекдота была только байка про крылатку и двух пингвинов, но девушки все равно смеялись, искренне, хоть и слегка устало.
– «Да разве ж, сынок, это бардак? Это так, цветочки».
– Я сейчас от смеха лопну… – Соня закрыла улыбающуюся физиономию рукавом розового плаща. А у Турбины плащ был белый, напоминавший стерильный докторский халат.
– А вот вам такая байка. Просыпается однажды утром Спутник в чужой постели. Рядом с ним весьма симпатичная мадемуазель. На пальчике у нее обручальное кольцо, на голове фата. Спутник смотрит и думает: «Ну все, попал». А она говорит хриплым голосом…
– Перекурим? – Фоня дернул рассказчика за рукав, кивнул на дверь. Финал этой похабщины явно не был предназначен для дамских ушей. Ростик только отмахнулся, выдал сальную концовку истории. Девушки снова фыркнули: Соня одобрительно, Турбина удивленно. Ростя раскланялся и послушно попер на выход, поинтересовавшись про минералку и получив традиционный отказ.