Чтение онлайн

Еще ездили на экскурсию в город, в Музей боевой славы. Весной даже обещали экскурсию в Москву или в Питер. Но это, конечно, для тех, у кого в дневнике нет троек. Приходилось стараться.

Приближались зимние каникулы. Все собирались разъезжаться по домам. Только Кольке ехать домой не хотелось, хотя по матери и по Любке он сильно скучал.

Мать приехала за ним тридцатого декабря. Поговорила с учителями. Радовалась, что на Кольку никто не жалуется. Привезла ему новую куртку – болоньевую, синюю с красными полосками на рукавах, Колька о такой даже во сне не мечтал. Сказала, что куртку достал Синдеев, в городе. У Кольки сразу испортилось настроение.

– Ты не забудь, спасибо ему скажи, – всю дорогу в автобусе повторяла мать.

Колька отвернулся к окну. Надевать куртку ему уже не очень-то и хотелось.

В магазине мать купила бутылку водки, батон ливерной колбасы и палку колбасного сыра.

– Для миленького своего стараешься? – усмехнулся Колька.

– Ага, – как-то глупо улыбнулась мать. Добавила: – Я теперь такая счастливая! – и рассмеялась.

«Глупая она все-таки, как все бабы», – подумал Колька, а вслух сказал:

– Ну так и ходи!

– Как? – не поняла мать.

– Так! – отрезал Колька.

Синдеева в избе не было.

– Баньку тебе топит, – опять радовалась мать.

Любка бросилась Кольке на шею – сразу понятно, соскучилась. Потом пришел Синдеев, буркнул:

– Здоро€во! Париться пойдешь?

– Не-а, я чистый, – ответил Колька. – У нас в интернате душ есть. Мойся хоть каждый день.

– Понятно, – усмехнулся Синдеев.

Мать покачала головой.

После ужина Колька пошел в их с Любкой комнату, лег на кровать и стал читать «Трех мушкетеров»

– Грамотный он у тебя, – с усмешкой сказал Синдеев матери.

Ночью, когда все улеглись, Колька тихо спросил у Любки, как они тут без него живут. Любка сказала, что хорошо. Только Синдеев, когда напьется, бьет мамку по голове и еще таскает за волосья. А мамка плачет и просит «не надо». А она, Любка, в это время прячется за печку или под стол.

– Ясно, – сказал Колька и заскрипел зубами.

Через три дня Колька запросился в интернат. Во-первых, дома было скучно, а во-вторых, он так яростно ненавидел Синдеева, что у него даже пропал аппетит.

Мать плакала, уговаривала остаться, потом вздохнула и стала собирать ему вещи. Синдеев сидел и посмеивался. И вместо «до свидания» или там «счастливого пути» бросил Кольке в спину с улыбочкой:

– Дезертир.

У Кольки от обиды выступили слезы, и он прошипел сквозь зубы:

– Гад!

Мать услышала и тоже расплакалась. В автобусе ехали молча. Перед дверью интерната мать обняла Кольку и опять разревелась. Колька смутился и вырвался из материных рук – в окнах торчали любопытные головы ребят, не уехавших на каникулы.

В интернате было весело, никаких занятий – смотрели по вечерам телик, гоняли в спортзале в футбол или в волейбол. А в тихий час потихоньку резались с ребятами в подкидного дурака. Но каникулы кончились быстро и начались занятия. Все ждали лета, а Колька думал о лете с тоской – ехать домой, на хутор, ему не хотелось, просто тоска брала за горло. Но потом он придумал, что в июне он может остаться в интернате – помогать красить окна и забор, белить стволы яблонь и слив и вскапывать интернатский огород, – а в июле можно напроситься в деревню, к материной сестре тетке Клавдии.

В конце мая за Колькой приехала мать и уговорила ехать на хутор. Сказала, что Синдеев калымит по деревням. Колька согласился, но начал торговаться: как Синдеев приедет на хутор, мать отправит его к тетке.

Колька, конечно, соскучился и по матери, и по сестре Любке, и по собаке Жульке. На хуторе было хорошо – спи по утрам сколько хочешь, бегай в лес, катайся на велике. И мать старалась вовсю – каждый день пекла пироги или блины. Колька с Любкой набирали корзины сморчков, а мать жарила их в сметане и с картошкой.

Синдеев появился за все лето раза три. Долго парился в бане, потом все никак не мог наесться и выпивал бутылку водки. Спать уходил в баню.

– Тебя боится, – говорила Любка.

Колька довольно усмехался. Правда, однажды, в его третий приезд, Колька проснулся ночью от крика. Крик раздавался из бани, где ночевал Синдеев. Колька глянул за занавеску – мамки в комнате не было.

Он сунул ноги в сапоги, схватил топор, лежавший у печки, и рванул в баню. Дернул за ручку, но дверь была закрыта. Он замолотил по ней ногами. Крики стихли, и дверь распахнулась. На пороге стоял пьяный Синдеев в трусах и майке. За его спиной, кутаясь в халат, всхлипывала мать.

– Чего тебе? – спросил Синдеев.

– Зарублю за мамку! – тонко выкрикнул Колька и занес топор.

Мать вскрикнула. Синдеев сплюнул сквозь зубы, легко вынул из Колькиной руки топор и засадил его в стоявший рядом с баней чурбак.

Колька неожиданно для себя в голос разревелся.

– Сопли подбери, – бросил Синдеев и ушел обратно в баню.

Мать схватила Кольку и побежала с ним в избу. Кольку трясло, он долго не мог согреться, зуб на зуб не попадал. Мать уложила его в кровать, согрела кружку молока, укутала его одеялом и села рядом на табуретку. Проснулась Любка.

– Гони его, мамка! – сказал он. – На черта тебе такой черт и пьяница? – спросил Колька.

– А где они, не пьяницы? – горько усмехнулась мать. – Ты их много видел?

Колька приподнялся на подушке:

– А трудовик наш, Степаныч? Он вообще в рот не берет. У него язва. Ты с ним, мамка, поженись!

– Дурачок ты мой! – сказала мать и погладила Кольку по голове. – На твоего Степаныча небось очередь из поварих и училок стоит. Боюсь, не достоюсь. – Мать улыбнулась и грустно добавила: – А Синдеев работящий, вон все лето шабашит. И мне со скотиной помогает, и с охоты его живем, и денег дает, не жалеет. На тебя, на Любку, на гостинцы.