Чтение онлайн

— Ты понимаешь — тысяча человек садится, и нигде не скрипнет! — с юношеским задором похвастал Прохор Матвеевич и, все более воодушевляясь, стал рассказывать: — Я им предлагал мебель под темный дуб отделать, такой, знаешь, с коричневым дымком. Так нет: уперлись стервецы — давай им темнокрасный лак.

Старик стал бранить дирекцию строительства нового театра, жаловаться на упрямство главного инженера, на то, что комиссия отвергла несколько его предложений.

— И ты сдался? — прищурился Павел.

— Ничуть. Все-таки по-моему вышло, согласились с дымком, — с гордостью ответил Прохор Матвеевич.

— Вот и молодец, батя. Ну, идем, что ли?

Павел взял отца под руку, и они вошли в горницу.

Прохор Матвеевич с важным видом разливал вино. Алексей и Виктор сидели рядом.

Худощавый, похожий на мать, Виктор изредка склонялся к Алексею, что-то шептал ему и, кивая на отца, улыбался. На правом виске его розовел чуть приметный шрам — след камня, неосторожно пущенного в детстве из рогатки уличным шалуном. В серых глазах часто загорались озорные огоньки. Густой загар сохранился с лета на его щеках, еще не утративших отроческую припухлость; русые волосы спутанными прядями, спадали на левый висок. Темносиний китель, с алыми квадратиками и серебряными значками на голубых петлицах, не совсем ладно облегал узкие плечи.

Алексей был широкоплеч — весь в отца, лицо строгое, даже сумрачное, с резко очерченным крупным подбородком, глаза карие, упрямые, пустые брови всегда насуплены; в тяжеловатых движениях и манере говорить чувствовались властность и замкнутость. И хотя Алексей был старше Виктора только на четыре года (Виктору шел двадцать четвертый), он выглядел намного старше брата.

Алексей, Виктор и Павел подходили к отцу и матери, провозглашали тосты за их здоровье, за долгую жизнь.

Обнимая Алексея, потом Павла и Виктора, Прохор Матвеевич взволнованно закашлялся, проговорил:

— Спасибо, сынки. Горжусь вами, горжусь. Приятно мне, старому сычу, что вы так пошли в гору.

Александра Михайловна то и дело оглядывала сыновей счастливыми, сияющими глазами, подкладывала им то кусок румяного, лоснящегося жиром гуся, то пышный треугольник мясного пирога.

— Кушайте, детки, угощайтесь. Вкуснее родительских пирогов ничего нет, — говорила она. — И вы, дорогие гости, пожалуйте. Угощай, Проша.

— Время у нас, сынки, сейчас напряженное, :— не слушая жену, ораторствовал Прохор Матвеевич. — Вишь, как полыхает на Западе. Поэтому надо поторапливаться со многими делами. И быть начеку, чтоб не перекинуло огонь. Витька! Как там у вас на границе? Что слышно?

— Пока ничего. Все тихо, — уклончиво ответил Виктор.

Любители поспорить на международные темы заговорили о том, высадит ли Гитлер свои десанты в Англии или не высадит.

На другом конце стола чей-то разгоряченный голос кричал:

— Это договор не о какой-то там дружбе с фашистским правительством, а о ненападении! Разве немецкий народ наш враг? Или мы ему враги?

— Может полезть фашист, может, — предостерег Павел.

— А я говорю: не полезет! Кишка тонка! — азартно возразил ему сосед и шлепнул ладонью о стол с такой силой, что зазвенела посуда.

— Тоже дипломаты, ну вас! Лучше закусывайте, — защебетали женщины.

Голоса смешались, кто-то предлагал новый тост.

Воспользовавшись тем, что отец и мать занялись угощением, Виктор и Таня незаметно вышли на балкон.

— Идем к нам. У меня там уже почти все собрались, — тоном заговорщицы сказала Таня.

— А если отец обидится? Я, конечно, приду, — пообещал Виктор, с наслаждением вдыхая морозный колючий воздух.

Сухие снежинки падали на его волосы. Свет фар вынырнувшего из-за угла улицы автомобиля на мгновение озарил его оживленное лицо.

— Гляжу я на все и ничего и никого не узнаю, — задумчиво заговорил Виктор. — Наши комнаты кажутся такими маленькими. А тополь как разросся… Помню, три года назад ветки его не доставали до того окна, а теперь и мое окно закрыли. И вон того дома не было. Раз… два… три… шесть этажей! — воскликнул Виктор. — Наш домик рядом с ним, как будочка.

— Я пойду, — нетерпеливо сказала Таня. — Ты не засиживайся со стариками. Ох, и закуралесим же мы нынче…

— Погоди, — остановил сестру Виктор, — ты, кажется, сказала, к тебе кто-то придет из Якутовых…

— Придут… Валя Якутова с братом. Ты разве их знаешь? — лукаво опросила Таня.

— Немного, — в тон ей ответил Виктор. — Будто забыла, что мы вместе с Валей учились в школе.

— Так уж и немного?

Виктор засмеялся.

— А ты помалкивай. Много знать тебе не положено. Рано еще…

— Ух ты! Какой взрослый! Подумать страшно, — смешливо блеснула глазами Таня и убежала в комнату.

Виктору захотелось взглянуть на место детских игр, он сошел во двор, занесенный снегом, окруженный старыми и новыми домами. Окна всюду были ярко озарены, и пятна света падали на сугробы. Доносились неясные голоса, музыка, смех.

Три тощие покривленные вишни и яблонька прислонились к высокому дощатому забору. Когда-то они были посажены отцом и теперь тоже вытянулись, свешиваясь ветвями через забор. Покрытые инеем, они стояли безмолвно и неподвижно.

Виктор поднял голову и на высоком шесте, на фоне пасмурного ночного неба, увидел скворечницу. Лет десять, назад он ставил ее с Алексеем.

Как много воды утекло с тех пор, сколько пережито! Школьные беззаботные годы, поиски своего жизненного пути, колебания, размолвки с отцом, матерью… Матери особенно не хотелось, чтобы он поступал в школу летчиков: ей все казалось, что он разобьется при первом же полете… И в письмах долго жаловалась, упрекала. Но все-таки он настоял на своем — пошел в авиационную школу. И было трудно, ох, как трудно! Иногда им овладевали сомнения, он уже готов был согласиться, что мать права, и все-таки нашел в себе силы, преодолел все трудности. Ни словом не обмолвился он в письмах о своих колебаниях. И вот теперь он летчик, командир звена истребителей, и мать, кажется, довольна им.

Он решил провести отпуск так, как этого хотелось ему в полку без лишних забот и мыслей о службе, о полетах. Только отдыхать, только впитывать в себя этот теплый, насыщенный любовным родительским вниманием, домашний воздух, ходить в гости, в театр, встречаться с товарищами.

Виктор прошелся по двору, приглядываясь к незнакомым пристройкам и предметам, полный того чувства покоя, какое овладело им, когда он очутился в родной семье. Набравшись морозца, он вернулся в комнату. Там уже было полное оживление. У гостей возбужденно блестели глаза, все говорили, перебивая друг друга.