Чтение онлайн

– Но как же нам тогда быть?

Куда и девались барские замашки Идиомыча. Перед нами с Зосимой стоял жалкий человечишко в годах, у которого все тряслось, даже нижняя челюсть. И что он нашел в этом Кондратке? Ишь как переживает…

– Для начала нужно пообедать, – сказал я, развязывая свой сидор. – Я голоден, как сто чертей. А на пустой желудок ни одна толковая мысль не ловится. Уж поверьте мне на слово. Ты как, Зосима, не против?

– Я завсегда…

– Понял. И по стопарику нужно принять… для сугреву души. Ты не забыл наполнить свою фляжку?

– Обижаешь…

Покопавшись в бездонных карманах своего «спецкомбинезона», Зосима выудил плоскую флягу из нержавейки с позолоченным вензелем – мой подарок. Это когда я еще был богатеем. Свою флягу со спиртным я всегда приберегал до последнего.

– Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я… – Напевая песенку из «Мойдодыра», я сноровисто раскладывал снедь на куске плотной клеенки.

Я брал ее, когда шел на охоту – это и скатерть, и, если нужно, хороший изолятор от сырости, когда сидишь на пятой точке в засаде, подстерегая дичь.

Идиомыч присоединился к нам с явной неохотой. Он был в отчаянии. А еще профессор начал испытывать к нам с Зосимой нехорошее чувство, считая нас редисками. Но когда мы налили ему сто грамм, он все же выпил – медленно, врастяжку. По интеллигентному. Что значит ученый человек…

Мы с Зосимой, который быстро развел костер, чтобы вскипятить чай (это у нас обязательный ритуал в походных условиях), не просто выпили, а хряпнули по-молодецки. Так водка лучше идет. Она проскакивает в желудок, не задевая вкусовых рецепторов. Поэтому с такими способностями, как у нас с Зосимой, можно пить любую гадость – противно не будет.

Я жевал, но заряженное ружье держал под рукой. Иногда я ловил тревожные взгляды Зосимы, но ничего не говорил, только прищуривал глаза: мол, все в порядке, знаю, видел, чувствую, готов к действиям.

За нами наблюдали. Это я сначала почувствовал кожей. А потом услышал тихий – очень тихий – шелест травы. Кто-то осторожно перемещался, чтобы занять более выгодную позицию.

То же самое почуял и Зосима. Он иногда как будто глуховатый, но временами его слух улавливает малейшие нюансы в окружающей обстановке; особенно ярко это свойство Зосимы проявляется в лесу.

Уже на тропе мы почувствовали неладное. И вычислили это по следами Кондратки. Конечно, они не везде были видны, особенно в начале пути, но затем пошли более низкие места, почва стала сырой, и его «вездеходы» стали отпечатываться совершенно отчетливо.

Сначала он шел обычным шагом, затем ускорился, а когда до Пимкиного болота оставалось где-то метров триста-четыреста, и вовсе побежал. Почему?

Ответ был, как говорится, налицо. Его преследовали. Возле болота тропа была испещрена другими следами, которые совсем затоптали отпечатки сандалий Кондратия Ивановича. Похоже, преследователи наткнулись на него случайно, так как до этого они шли лесом. Наверное, не знали о существовании более удобного пути – тропы.

И теперь кто-то за нами следил. И скорее всего, этот человек имел ствол. Что мне совсем не нравилось.

Выдержав необходимое время, я дожевал свой кусок и встал.

– Пойду по надобности, – сказал я громко – чтобы отчетливо расслышал тот, кто сейчас не меня зырил.

Зосима сразу понял, что я хочу сделать. А Идиомыч посмотрел на меня с недоумением – на кой ляд в лесу громогласно предупреждать всех, что думаешь сходить по нужде?

Ружье я демонстративно оставил. И пошел в сторону, противоположную той, где притаился наблюдатель.

Шел шумно, с хрустом ломая сухостой. Ну, а затем, естественно, притих. Надолго. Что не могло, понятное дело, вызвать у наблюдателя никаких подозрений.

Я скользил среди деревьев как тень. Этому меня учили и в спецшколе, и Зосима, который своими чунями чувствовал в лесу каждую травинку, каждую сухую веточку, словно его ноги были зрячими.

Наблюдатель был лохом в этом деле. Он совсем не обеспокоился и даже не шелохнулся, когда я подобрался к нему на расстояние броска.

Обычно классные спецы чувствуют засаду или подготовку к захвату каким-то шестым или седьмым чувством. Когда они работают, то представляют собой один большой обнаженный нерв.

Мой клиент был из черноризной братии. Но вместо пастырского посоха этот сукин сын держал в руках вполне приличный винт – карабин Симонова.

Что ж, теперь миндальничать нет нужды. Обработаем клиента по всем канонам специальных операций. Кто к нам с мечом придет… ну и так далее. Этот текст в нашей стране знает даже ребенок. Он генетически заложен в самой сущности русского человека.

Когда я обрушился ему на спину, он не успел и пискнуть. Я нанес наблюдателю славный удар по затылку, но все же руку придержал – так сказать, во избежание. Нам нужен живой «язык», а не пожива для всякой болотной нечисти. Возможно, этот черный ворон расскажет, что случилось с Кондраткой, и куда он девался.

Подождав, пока мой стреноженный пленник оклемается (вязать «объект» нас тоже учили; и мы это делали артистически, с применением подручных средств), я резким движением поднял его за связанные сзади руки, заставив принять вертикальную стойку.

Лошадей треножат на выпасе, чтобы они не смогли убежать – передние ноги им вяжут перекрученной веревкой с таким расчетом, чтобы животное могло только ходить мелким шагом; или совершать неуклюжие скачки.

– Топай, – сказал я, легонько подталкивая его в спину. – Туда, – указал направление.

Наблюдатель беспрекословно повиновался. Он еще был в легком ступоре; все-таки я приложился от души. Ну надоели мне эти черные, спасу от них нет.

Наше появление перед честной компанией в составе Зосимы и профессора вызвало легкое замешательство. Мне показалось, что даже мой добрый друг, который знал, зачем я отправился в кустики, не ожидал от меня такой прыти.

Что касается Идиомыча, то он и вовсе был удивлен до крайности.

– К-кто… кто это? – спросил Идиомыч, заикаясь от волнения.