Ведьма
Шрифт:
Однажды Галя не поладила с одинокой женщиной, жившей этажом ниже. Болтали, будто к той в своё время захаживал её благоверный. Скандала не было, но страсти накалились до предела. Потом соседушки помирились и даже стали подругами. Однако через полгода бывшая любовница отца почему-то заболела. Точный диагноз поставить не смогли, но по ночам из окон обречённой женщины доносились душераздирающие стоны, от которых у тринадцатилетнего Володи стыла кровь в жилах. Тётя Галя ухаживала за несчастной женщиной, носила передачи в больницу, а затем проводила «подругу» в последний путь на городское кладбище.
Нечто подобное случилось с Марией, давней Галиной соперницей, затем с семьёй старого шахтёра, который иногда по пьянке ругался с Галей. А спустя несколько лет мачеха стала регулярно объезжать свою многочисленную родню и знакомых, подолгу не возвращаясь в родные пенаты. Все знали, что она, «добрая женщина», абсолютно бескорыстно помогает ухаживать за больными, и никто не мог заподозрить её в чём-то предосудительном.
4.
Но ничего этого Володя не видел. Он учился в другом городе, лишь изредка навещая родных. Годы учёбы промелькнули, будто радужный сон, и вот дипломированный инженер с молодой беременной женой Лизой вернулся, наконец, к родительскому очагу.
Многое здесь изменилось. Отец вышел на пенсию и пил всё больше. Мачеха с ним не ладила и была всё время в разъездах, младший брат служил в армии, и квартира, некогда полная детского гомона, шума, игрищ, находилась в печальном запустении. Лиза родила девочку, и поначалу ребёнок, кажется, примирил всех. Получив статус деда, глава семейного клана почти перестал пить и с большим усердием помогал ухаживать за девчонкой. Вернулась мачеха, но Лизавета, каким-то необъяснимым материнским чутьём почуяв неладное, не подпускала её к ребёнку. Правда, на словах ничего не было сказано, но жесты, взгляды, случайно обронённые фразы говорили о многом.
Тётя Галя обиделась. У неё не было своих детей, и, конечно, ей хотелось поиграть с малышкой. Несколько коротких стычек определили позиции воюющих сторон, и молчаливая ненависть поселилась в доме. Кончилось тем, что мачеха уехала, не попрощавшись, а отец, находясь в подпитии, своими замечаниями довёл Лизу до слёз. Были пьяные дебоши, разборки с выламыванием закрытых дверей, с вызовом милиции. В общем, кто жил в одном доме с пьющими родителями, тот может себе всё это представить.
Наконец, устав от «боевых действий», ветеран войны отправился к жене в деревню, а когда вернулся, то привёз целый чемодан всевозможных вкусностей – от колбасы до пирогов с капустой. Но Лизавета, то ли из вредности, то ли ещё почему-то - буквально приказала Володе не прикасаться к привезённому. И, как потом выяснилось, она оказалась права. Деревенские подарки глава семейства съел сам, после чего здоровье у него резко пошло на убыль. Но на фоне его регулярных возлияний это никому не показалось странным, никто ничего не заподозрил.
А бывший фронтовик одиноко сидел пьяненький на кухне и нажимал на привезённый из деревни сухой паёк. Обрюзгшее, обросшее щетиной лицо делало его похожим на лешего. Крутившуюся рядом кошку он отбросил ногой, и она, изогнувшись, шипела на него из угла, ожидая подачки и опасаясь приблизиться.
Володя подошёл к отцу, попытался заговорить, но тот только махнул рукой:
– Все вы против меня. Сговорились. Вон, даже Мурка… А что я вам сделал?
– Что сделал? – с нескрываемым возмущением ответил сын. – Ты на себя в зеркало посмотри, на кого ты стал похож? Переругался со всеми, даже с кошкой поцапался. И что теперь?
Помолчав немного, он продолжил уже более миролюбиво:
– Папа, тебе пора браться за ум. Бросай пить и ищи работу. Нельзя так жить! Ты ведь горный инженер, не старик ещё, член Партии. Не пей, не загоняй себя в угол! Иначе – долго не протянешь. Примеров масса. Выходит шахтёр-запылёнщик в пятьдесят лет на пенсию. Пить нельзя – лёгких почти не осталось, а он пьёт. Два-три года такой жизни – и нет человека.
Отец посмотрел невидящими глазами в угол на притихшую кошку, затем сказал доверительно:
– Серафима приходила, твоя покойная мать. Мы ведь с ней тоже не больно ладили. А тут пришла во сне, стала поодаль, смотрит и молчит. Да как смотрит! А мне - ни рукой, ни ногой, ни языком не пошевелить. Постояла, сказала что-то беззвучно, одними губами, повернулась и ушла. За мной приходила. Виноват я перед ней, сильно виноват. Ты не знаешь, но после её смерти меня вытащили из петли, чуть откачали. А сейчас… Ну куда я пойду, кому я, старик, нужен? К тому же, нутро болит невыносимо. От самогона, наверное. Первач на днях пили – градусов шестьдесят. Да и не хочу я больше жить - повидал я на своём веку, надоело всё…
Володя бросился к нему, обнял, начал уговаривать, но старый шахтёр махнул ещё рюмашку и едва добрался до своей кровати. Спал он беспокойно - храпел, ворочался. А иногда вздохнёт глубоко – и лежит беззвучно минуту или больше, будто кончился. Но нет – выдохнет тяжело, с надрывом, потом пошевелится со стоном, и снова спит, с трудом заглатывая воздух.
Удавился отец сидя. Привязал верёвку к батарее и, отстранившись всем своим грузным телом, затянул на шее петлю…
5.
Володин брат демобилизовался на две недели раньше срока – в связи с похоронами. Кто служил, тот поймёт, что это значит для солдата. Радость обретённой свободы и горе утраты смешались в его душе. Дома он увидел придавленного несчастьем Володю, растерянную Лизу и едва начинавшую ходить незнакомую маленькую девчонку. Всё изменилось за время его службы, да и сам вчерашний солдат стал другим. Ему хотелось чувствовать себя вольной птицей, жить полнокровной жизнью, хотелось обнять весь мир. Но шахтёрский Донбасс не прощает распущенности и пьяного разгула. Всё получилось глупо и банально.