Вечерня
Шрифт:
К тому времени...
Это было пятнадцатого апреля — ненастным днем, очень подходящим для того, чтоб заниматься любовью где-нибудь в уютном уголке каменного дома священника...
К тому времени они занимались этим самым — так и эдак, вверх и вниз, так сказать — уже добрых две недели, с того самого первого апреля, когда она пришла к патеру во второй раз. По ее словам, это случилось в тот самый апрельский День дураков, когда из озорных побуждений, воспользовавшись случаем, она совратила святого отца. Очарованная при их первой встрече его улыбкой Джина Келли и его раскованными светскими манерами, она стала задумываться, а что же он носит под этой дурацкой сутаной, и твердо решила выяснить это. И поразилась, узнав...
Ибо она знает, что является немыслимо притягательной, желанной женщиной, которая тщательно следит за собой, а сюда входят не только физические упражнения, но и езда на велосипеде в парке, молочные ванны для улучшения кожи. Знающие люди говорили, что она одна из первых красавиц города, которых сегодня много. Конечно, она не хочет выглядеть нескромной...
...но, тем не менее, она была в то первое апреля невероятно удивлена его крайней степенью готовности. Как будто какая-то женщина заранее его приготовила для нее — обрабатывала, разрыхляла почву, так сказать, — потому что, как выяснилось, добрый патер оказался весьма слабым противником, этакий мистер Подкаблучник; многозначительный взгляд, приоткрытая ножка — и через минуту он был на ней, лихорадочно расстегивая блузку и признаваясь, что когда-то, до вступления в сан, он занимался этим в первый и последний раз с четырнадцатилетней девочкой по имени Фелисия Рэндолл.
Эбби созналась Карелле, что было как-то восхитительно грешно заниматься этим со священником. Было что-то такое, что заставляло ее приходить к нему...
— Простите меня, — сказала она.
...в церковь снова и снова, три-четыре раза в неделю, утром, днем и ночью...
— Я лгала, что видела его лишь несколько раз...
...что-то привело ее в церковь и на Пасху. Но в конце концов это же праздник, Пасха, ведь так? Воскресение Христа и все прочее. Так почему бы это не отпраздновать? Поэтому пришла ее очередь в этот святой день рассказать шестую историю «Расемона», о Пасхе пятнадцатого апреля в году Господа нашего, аминь!
Она надела по случаю двенадцатого ограбления патера — а она считала свои визиты с того первого апреля — простой шерстяной костюм, как раз по прохладной погоде, под ним — пояс и шелковые в сеточку трусики, которые она купила в «Секрете Виктории», и чулки со швом. Больше ничего. Патер не раз говорил, что ему нравится смотреть на ее обнаженные груди, когда они высвобождаются из расстегнутой блузки. Может быть, вызывают похожие воспоминания о юной, но пышнотелой Фе-лисии на крыше дома. Но к ее удивлению, он вдруг говорит ей, что хочет покончить со всем этим, что их отношения переполняют его чувством вины и раскаяния по отношению к своей церкви, своему Богу и святым обетам, что он даже замыслил самоубийство...
— Многие мужчины мне это говорили, — сказала она.
...поэтому, прошу тебя, Эб, давай кончим все это, я просто схожу с ума, Эб...
— Он обычно называл меня Эб, это больше прозвище, чем имя...
...пожалуйста, пощади меня, отпусти меня, прошу тебя, драгоценная...
— Он еще называл меня драгоценной...
...к чему его Эб, его драгоценная не имела ни малейшего стремления. Как это покончить! Она испытывает такое наслаждение от этого греховного путешествия в самое сердце религиозности, от этого развращения священника, столь привязанного, так сказать, к Богу, в его собственном доме, о, нет! Она и не думает останавливаться сейчас. Не сейчас, когда она — на вершине блаженства, а он доходит до исступления. Ну, и она говорит ему...
— Я сказала ему, что, если он прекратит эту связь, я расскажу о ней всему свету.
Она загадочно улыбнулась Карелле.
— Вот тогда он начал...
— Тогда он начал кричать, что это — шантаж, — сказал Карелла.
— О! — удивилась Эбби.
— Вас слышали и вас видели, — сказал Карелла, лишь чуть-чуть солгав, потому что Алексис не видела ее лица.
— Да, как раз это он и кричал: «Шантаж! Это шантаж! Как ты смеешь!» Как, в самом деле, глупо! Я сказала ему, что делаю это для его же блага. Потому что я была невероятно добра к нему.
— Что же потом?
— Все, — сказала Эбби. — В церковь вбежал черный мальчик в крови, кто-то ломился в дверь, которая в конце концов поддалась, и банда белых подростков помчалась за ним. И, знаете, должна вам сказать, я тут же удрала через черный ход.
— Когда вы его увидели вновь?
— Кого?
— Отца Майкла.
— Никогда. Я решила, что если он расхотел, то хрен с ним.
Она посмотрела на Кареллу и улыбнулась.
— И вы бы расхотели? — спросила она.
Он не ответил на вопрос.
— Где вы были между шестью тридцатью и семью тридцатью вечера двадцать четвертого мая?
— На убийство патера не ходила! Уж это точно!
— О'кей. Теперь мы знаем, где вы не были. А не могли бы вы сказать, где вы были?
— Это уже из области моей частной жизни, — улыбнулась она все той же приводящей в бешенство загадочной улыбкой.
— Мисс Финн... — сказал он.
— Я была здесь всю ночь, с мужчиной по имени Дуайт Колби. Можете проверить. Его номер — в справочнике.
— Благодарю вас, — сказал он, — проверю.
— Он — чернокожий, — сказала она.
И вновь появляется урод.
— Que tal?
Это его первые слова для напоминания, что разговор будет идти только по-испански, на его языке. Она подчиняется этому. Завтра все будет кончено, и все будет позади навсегда.
Она сказала по-испански: «Yo tengo el dinero».
«Деньги у меня»
— О! — удивился он. — Очень быстро!
— Я вчера вечером встретилась со знакомым. Это долго объяснять, но...
— Нет, объясни!
— Не по телефону. Ты должен это понимать! Я хочу сказать, что все оказалось проще, чем я предполагала.
— Что ж, это неплохо, а?
А веселость в голосе — наигранная!
«Pero, eso esta muy bien, no?»
— Да, — согласилась она. — Не мог бы ты прийти ко мне завтра днем?
— Я не уверен, что мы хотим идти к тебе, — сказал он. — Ты живешь в опасном месте. Там может не поздоровиться любому!
Напоминая ей, что за ней еще числится должок! За то, что порезала красавчика. И эти два миллиона — за убийство Альберто Идальго... наверное, такие мысли были у него в голове в эту минуту. Она твердо знала, что это страшилище не успокоится, пока не отплатит за все раны...