Варшава
Шрифт:
– Чем?
– Свободой?
– В смысле?
– Там люди свободные, раскрепощенные такие, что ли… Я видела ночью в Берлине двух молодых немцев-гомосексуалистов. Красивые такие мальчики. Стояли в центре города и целовались, и на все им было наплевать. У нас здесь разве такое возможно?
– Не-а. Люди не привыкли.
– Ну вот.
Площадь Победы. Выходим из перехода к вечному огню. На мраморной плите валяется букет завядших цветов. Оля выставляет руки над огнем, греется. Я – тоже. По проспекту проезжают редкие машины. Впереди начинается «стометровка» – на ней переминаются с ноги на ногу проститутки. Светится орден на верхушке монумента. Мы целуемся.
Спускаемся в переход. Горят лампы под грязно– белыми колпаками. Под таксофонами стоит бутылка из под шампанского. Оля говорит:
– Поехали ко мне – поймаем машину.
– А твои?
– Никого нет дома.
Лежим на кровати. Она говорит:
– В одиннадцатом классе я спала с грузином. У него была своя фирма – в квартире, недалеко отсюда. Я думала, что он даст мне за это деньги… Много денег. Мне тогда очень нравились мотоциклы, а родители никогда бы мне не купили. И я начала придумывать всякие способы, как сама заработаю на мотоцикл. Сначала думала, что буду продавать машины, иномарки. Их пригоняют из Германии, например, по пятьсот долларов, а я буду покупать и продавать потом по восемьсот. Еще была идея открыть агентство недвижимости – находить людям квартиры, а мне чтоб платили проценты. А потом познакомилась с грузином…
– И он дал тебе денег?
– Нет. Мы только ходили в ресторан раза два… В гостинице «Минск»… И подарил мне эротические трусики – они тогда продавались в первых «комках»: маленькие, сворачиваются в футляр в форме ореха. Какая-то дурацкая надпись типа «Подарите вашей любимой девушке орех»… Я их выбросила…
Оля берет из пачки «Galoise» сигарету, щелкает зажигалкой, выпускает дым.
– Тебя не обломало, что я про это рассказала?
– Не-а.
Я придвигаюсь ближе. Мы лежим, обнявшись.
Вылезаю из-под одеяла, иду на лоджию. Льет дождь, гремит гром. Босые ноги мерзнут на мокром цементе. У подъезда дерутся два алкаша. У одного разбит нос, дождь размыл кровь по подбородку.
Оля, завернувшись в одеяло, выходит на лоджию. У нее в руках сигареты и зажигалка. Она спрашивает:
– Это первая гроза здесь в этом году?
– Наверно.
Я обнимаю ее, мы целуемся.
Она закуривает, выпускает дым.
Внизу один алкаш, шатаясь, идет к подъезду. Второй медленно поднимается с асфальта, хватается за дерево.
Просыпаюсь от воя автомобильной сигнализации. Она несколько раз меняет мелодию и обрывается. Оля открывает глаза.
Курим на балконе. Над домами висит оранжевое солнце. Дворник в синей куртке метет улицу. Я говорю:
– Мне надо уходить.
– Хорошо.
– Значит, ты послезавтра уезжаешь?
– Да. Ты приедешь ко мне?
– Обязательно.
– Я сделаю тебе приглашение. Мне люди, у которых я сначала жила, сказали: если надо кого пригласить – родственников там, друзей, – то без проблем…
Шеф берет пачку «зубров», разрывает банковскую упаковку, начинает считать.
– Итак, Владимир, вынужден тебя огорчить. Прибыль у нас в марте получилась маленькая. В основном, конечно, из-за того, что девушки наши ездили в поездку. Но я думаю, что ты со мной согласишься: поздравить женщин в такой праздник – дело святое. Ну и, по-прежнему, твоего вклада в общее дело не ощущается, поэтому мне пришлось принять непростое решение… – Он берет из пепельницы сигарету, затягивается, отпивает кофе. – Я надеюсь, что мы расстанемся друзьями. А может, еще и встретимся в будущем. Вдруг те проекты, о которых я говорил, заработают, и тогда нам понадобится человек вроде тебя, который мог бы ими заняться и поднять, так сказать, на должный уровень. Но пока – я хочу, чтобы ты меня правильно понял – я не могу держать на зарплате человека, который не приносит прибыли. У твоего приятеля, Сергея, похожая ситуация – у него не так много работы, но если его уволить, мы останемся без курьера. Так что…
– А как с зарплатой?
– За март я могу заплатить тебе по нашей новой схеме двадцать долларов. И то – я их, можно сказать, беру из своего кармана, отрываю от семьи. Ну а за апрель… – Шеф разводит руками.
– Но уже двадцать пятое число, я почти месяц отработал…
– Да, я понимаю, но, к сожалению…
– Если вы собирались меня уволить, то сказали бы раньше – я бы не выходил на работу…
– Ладно, так и быть. Поддержу тебя финансово, опять из своих личных средств. Еще двадцать долларов за апрель. Итого – сорок долларов. По курсу четыре пятьсот двадцать… Это будет… – Он жмет кнопки на калькуляторе. – …Сто восемьдесят – восемьсот.
На столе лежит газета, в ней – большая реклама «Приорбанка»: «Внимание! Новая услуга – размен стодолларовых купюр. В неограниченном количестве и любым номиналом».
Напротив иняза, у немецкого посольства, – очередь: человек пятьдесят. Я спрашиваю:
– Кто последний на визу?
– Я, – отвечает сутулый дядька с длинными волосами, в больших очках. В руке у него тряпичная сумка, из нее торчат свернутые бумажки.
– Хорошо, я за вами.
Вытаскиваю из рюкзака тетрадку по немецкому, открываю. От мужика воняет.
Сую под стекло факс приглашения. За стеклом – девушка в белой блузке. Лет двадцать пять, короткие светлые волосы. Я говорю:
– Здравствуйте.
– Здравствуйте. С какой целью едете в Германию?
– Частный визит.
Она просматривает анкету.
– Паспорт будет готов двенадцатого. С вас двадцать марок – консульский сбор за визу.
Я вытаскиваю из кармана две купюры с портретом Гаусса – вчера купил в обменнике на площади Победы.
– До свидания.
– До свидания.
Суббота. Полдвенадцатого. Я один в комнате, Дрон и Дэмп уехали на выходные домой. Надеваю старые «ливайсы», «косуху», обуваю кеды и выхожу в коридор. Дергаю дверь 12–01 – заперто. Стучусь – никто не отвечает. Иду к лифту.
На остановке – никого. Подъезжает красно-желтый трамвай, я поднимаюсь по ступенькам. Вагон – почти пустой, только на передних сиденьях – семья: муж, жена и двое детей, мальчик и девочка. Взрослые вяло переругиваются, дети клюют носами.