Варшава
Шрифт:
– Дзенькуе.
Сидим в номере, на полу, перебираем товар, отчищаем от грязи. Я посчитал выручку за день – триста тысяч злотых.
Старший сует кипятильник в кастрюлю с сардельками, включает его в розетку. Товара у него не осталось – была только гладильная машина «Калинка», он сразу же продал ее за три миллиона.
Маргелов – здоровый усатый дядька, приятель старшего, – говорит:
– Я когда первый раз ехал, не знал, что так может быть – на базаре ни жрать, ни пить, ни сцать не хочется. Не до того.
Все хохочут.
– Один хер, недолго осталось. Скоро накроется Польша медным тазом. – Он смотрит на старшего. – Что скажешь, сколько еще будет выгодно на Польшу кататься?
– Может, полгода, может – меньше. Навряд ли больше…
– Ну, если так, то еще поездим, а потом… – Маргелов махает рукой.
Стук в дверь. Заходит Анжела – молодая девушка из нашей группы. Года двадцать два, с обручальным кольцом на правой руке. Она садится на кровать старшего.
– Какая-то гостиница здесь скучная – ни бара толкового нет, ни танцев.
Старший говорит:
– А что, тебе еще и танцы нужны? Завтра будут тебе танцы на базаре – по полной программе.
– Не, а что тут такого – потанцевать, посидеть культурно в баре. Или я должна, как эти старухи?
– Ну, пошла б с пшеком познакомилась…
– Я твоих пшеков знаешь где видела? Ты у меня еще поговори.
Анжела дает старшему шутливую оплеуху, он увертывается.
Базар. Пригревает солнце, я расстегиваю куртку.
Рядом Люба и Валя продают носки.
Лысый поляк в синем плаще спрашивает:
– Или твой скарпэт?
– Пять тысяч, – отвечает Люба.
– Бардзо дрого, – говорит поляк. – Я пакупив по тысенции.
Тетка махает рукой.
– То спиздили, так? – Поляк хохочет.
Бабка с черной сумкой рассматривает мой набор ложек, кладет на место, уходит. Напротив нас тетка продает кружевные женские трусы. Молодая полячка в длинном черном плаще долго смотрит их, растягивает, расстегивает плащ, прикладывает к своей мини-юбке.
Чисто выбритый дядька спрашивает у меня:
– «Рояль»?
Я мотаю головой. Он уходит.
Подходит старший.
– Ну что, студент, как торговля? Расходится товар потиху?
– Ну да.
– И хорошо. Слушай, это самое. Сегодня вроде как последний день – завтра утром на Белосток, а там – закупка, и все… Короче, есть предложение: собраться по двадцать пять тысенций, купить поесть, выпить. Ты как, вообще пьешь?
– Пью.
– Ну так как, присоединяешься?
– Спасибо…
– Спасибо – да, или спасибо – нет?
– Спасибо – да.
– Тогда деньги на бочку.
Я вытаскиваю из кармана джинсов мятые пятитысячные.
Анжела сидит на коленях у старшего. Он базарит:
– Здесь бригад рэкетиров – сотни. Это еще хорошо, что так: за три дня ни разу не залупнулись. Это очень даже хорошо. А то часто бывает, что сразу, в первый день. Но они в основном в больших городах – Варшава там, Лодзь…
– А в Белостоке бывают? – спрашивает Анжела.
– В Белостоке тоже могут быть, поэтому по одному не ходите – не советую. Если человек пять – тогда не полезут. Они ж тоже не дурные, не хотят, чтоб было много шума – полиция там…
– Ты ж всегда говорил – полиция их не трогает, им до жопы, – говорит Маргелов. – Типа – своих пиздите, сколько хотите, только чтоб поляков не трогали…
– Правильно, если на трассе, то делайте, что хотите. А если в городе, на базаре, то им самим невыгодно. В Белостоке на базаре поляки торгуют – кожу там, свитера продают. Если там сильный рэкет будет, то наши не будут ездить, покупать у них – полякам бизнеса не будет. Поэтому эти гондоны стараются без шума – одного кого-нибудь заловить, бабки вытрясти и съебаться. А вообще, конечно, рэкетиры опаснее всего на трассе. Раз ехали с группой от Варшавы, и поляки сами предложили – охрана до границы, полмиллиона с автобуса. Это меньше, чем по двадцать тысяч с носа. И что вы думаете? Наши нищеебцы не захотели. А на трассе – рэкет, и не такой, как обычно, а отморозки какие-то: по пятьдесят долларов с человека. Во как. Ну что, еще по сто грамм?
Старший берет бутылку, разливает в пластиковые стаканы. Маргелов кривит губы.
– Охереть надо – пшецкую водку пить. Своей сколько привезли…
– Свою всю попродавали и попили. Ты что предлагаешь теперь трезвыми ходить из-за того, что польская водка дорогая? Ну, за то, чтоб завтра под молотки не попасть, чтоб до границы без приключений…
Выпиваем. Я беру рукой вареную сосиску и кусок белого хлеба, жую.
– У меня пацан знакомый был, – говорит Жора, высокий, худой, в «левом» спортивном костюме «Puma». – Тоже по этому делу – ну, рэкет, короче. Но он был честный рэкетир. Никогда никого не пиздил. Всегда носил с собой баночку краски. Если кто платить не хочет, он краску – на товар, и тогда ты точно ничего не продашь. Убили его в Варшаве, пшеки-полицейские, какие-то разборки там у них пошли…
Старший говорит:
– Иногда свои бывают – хуже всяких рэкетиров. Раз у меня в группе умер мужик. Автобусная была поездка, через Брест. Только переехали границу – и все, кердык. Сердце слабое было. Плюс, видно переволновался еще на таможне. Ну, я что? Давайте, говорю, разворачиваться, раз уж такое случилось. А люди – ни за что. Деньги за путевку уплочены, как это назад? Говорил с ними, может, час, уговаривал. Типа, что там деньги, когда такое случилось. А они – все равно: поехали торговать. Ну и что вы думаете, пришлось сделать? В мешок полиэтиленовый положили его, и все три дня с собой возили.
Жора дремлет на кровати. Маргелов курит, стряхивает пепел в бутылку от польской водки. Старший обнимает Анжелу за плечи, негромко говорит ей:
– Мне эта Польша знаешь, сколько здоровья стоила? Я людей сюда вожу два года. Это – восемнадцатая поездка. Нормально, да? Хочешь посмотреть, какой я раньше был?
Он вытаскивает из кармана рубашки потертый загранпаспорт, открывает на последней странице, показывает. На фотографии – широкая толстая рожа.
– Ладно, ты особо не прибедняйся, – говорит Маргелов. – Машину взял – «пятерку»-новяк. Что, мало?