Варавва
Шрифт:
— Никогда у нас не было такого мудрого, осторожного первосвященника, — заметил некий фарисей своему спутнику, остановившись под Царскими воротами поправить сандалию. — Каиафа повел дело с поразительным умением, иначе ученики Назорея несомненно украли бы Его тело, чтобы доказать правдивость Его пророчества…
— Говорят, вся Его шайка, опаснейший сброд Галилеи, здесь, в Иерусалиме. На месте Каиафы я нашел бы способ изгнать их из пределов святого города, — поддержал разговор другой.
— От одного уже избавились, — злорадно сообщил первый фарисей. — Ты слышал о смерти молодого Искариота?
— Иуда был сумасшедший. Он все кричал о преобразованиях, искал какой-то истины! Такие люди не от мира сего.
— Он и сам понял это, — сдержанно улыбнулся собеседник, и они медленно стали спускаться по ступенькам храма. — Потому и покинул мир. Его нашли вчера ночью висящим на дереве в Гефсимании и принесли тело к отцу.
— А вы слышали другие новости? — всезнающе произнес кто-то из рядом идущих сплетников. — У Искариота еще одно горе, от которого он почти лишился разума. Он потерял свое сокровище, свою избалованную, изнеженную дочь. Она покинула дом внезапно, ночью, и никто не знает, куда она скрылась.
Вскоре уже целая группа любителей новостей обсуждала эту тему.
— Но зачем было бежать дочери Искариота? — недоумевал любопытный.
— Кто знает! Вчера она упала в обморок при виде умершего брата. Ее без чувств уложили в постель, около нее сидели две рабыни, но они заснули, а когда проснулись, Юдифь уже не было.
Покачав головами, каждый побрел своей дорогой.
А около гроба Назорея толпились зеваки. Они с любопытством глазели на то, как бдительно римская стража несет службу у склепа, высеченного в скале.
Зоной особого внимания пятнадцати лучших римских воинов был вход в гробницу, плотно заваленный огромным камнем, на который набросили веревочную сеть, скрепленную с частью скалы несколькими большими печатями синедриона.
Внушительного, мускулистого начальника стражи толпа раздражала.
— Сколько возни из-за одного мертвеца, — бурчал он сквозь зубы.
А народ уходил довольный: обмана не было, никто не сможет похитить из могилы Проповедника, обещавшего воскреснуть после смерти.
Только один сгорбленный нищий старик оставался на посту вместе с охраной и бросал на сотника робкие, молящие взгляды.
Центурион Галбус грозно нахмурил брови.
— Что ты топчешься здесь, бродяга? — сказал он грубо. — Вон отсюда!
— Добрый человек, я прошу у твоей милости позволения подойти поближе к склепу и раз… только раз прикоснуться к камню у входа. Моя внучка очень больна, и если я трону этот камень и помолюсь, болезнь оставит ее…
Старик с мольбой протягивал руки к сотнику.
Тот смотрел на него презрительно.
— Что ты несешь? Разве может исцелить прикосновение к камню? Ты впал в детство, старик!
— Добрый человек, — зарыдал нищий, — девочка умирает, ее бьет лихорадка, и если я только дотронусь рукой до склепа и скажу: «Учитель, молю Тебя, исцели несчастное дитя», Он меня услышит и исполнит мою просьбу.
— Подойди, старый безумец, — сжалился сотник. — Я подниму над тобой свое копье и позволю тебе на одну минуту подойти к входу. Но только будь осторожнее, не сломай печатей…
Спотыкаясь и задыхаясь от волнения, старик подошел к огромному камню и, став на колени, положил на него руки.
— Господи, если пожелаешь, — сказал он моляще, — Ты можешь спасти девочку. Одно только Твое слово, и она исцелится.
Когда он встал с колен, его старческие мутные глаза сияли счастьем.
— Благодарю тебя, добрый римлянин, — обратился он к сотнику, низко кланяясь. — Да наградит тебя Бог за твое милосердие.
Галбус с любопытством посмотрел на него.
— Ты действительно думаешь, что вынес чудо из этой могилы?
— Да, я верю, что девочка выздоровеет.
И после многочисленных поклонов старик удалился.
Галбус задумчиво смотрел ему вслед, пока тощая, сгорбленная фигура не исчезла из вида, потом, поборов жалость, которая ненадолго впорхнула в суровое сердце, строго огляделся вокруг.
Скоро полуденная жара заставила стражу укрыться в палатках, разбитых вокруг скалы-склепа. Палатка сотника стояла перед самым входом в таинственную могилу. Угрюмый сотник сел в тени и, сняв шлем, чтобы вытереть разгоряченное, потное лицо, разразился проклятиями в адрес песчаной, тощей земле Иудеи.
— Это страна трусов. Иудеи боялись Назорея, когда Он был жив. А теперь, когда Он умер, боятся Его еще больше… Есть над чем посмеяться! Римлянин, убив врага, предоставит его богам без страха и без гнева…
Внезапно послышался шорох осыпающейся земли. Галбус вскочил, поднял копье и заступил на пост. Показался человек высокого роста, закутанный в пурпурную накидку. Это был Каиафа.
— Хорошо ли караулишь, сотник? — спросил он строго.
— Я никогда не давал повода сомневаться в моей бдительности, — высокомерно ответил римлянин.
— Я не хотел тебя обидеть, — несколько миролюбивее сказал первосвященник, — но здесь шатается разный сброд. Будь настороже.
Подойдя к камню у входа в склеп, Каиафа тщательно осмотрел печати. Они были нетронуты.
— Ты ничего не слышал? — спросил первосвященник Галбуса.
Тот в недоумении уставился на него.
— Из могилы? — И он показал копьем на склеп. — Нет, я никогда еще не слышал, чтобы мертвые говорили…
Каиафа натянуто улыбнулся, но продолжал расспросы.
— А ночью? Никто вас не тревожил?