Варан
Шрифт:
Он тосковал по солнцу. Он маялся в «шкуре», которую можно было снимать только в укрытии и только ненадолго. Он так давно не нырял…
Тоннель закончился. Глубокая колея кротовой дороги теперь показалась светлой, едва ли не уютной.
…А хорошо было бы прийти к Подставке и сказать: я видел. Я говорил с ним. Я знаю ответ на вопрос, который вы, Ваша Незыблемость, так и не осмелились задать…
Он не поверил бы. Взялся бы допрашивать. Нет, бесполезное дело — приходить к Подставке с готовыми ответами; сам он так и не нашел Бродячую Искру. Более того — убедил себя, что его нет…
Варан засыпал. Дырявый полог защищал от ветра; до ночи было далеко, время убивающего мороза не пришло еще, и Варан спал, несомый тремя сотнями голубовато-розовых перламутровых мушек. Во сне его был Подорожник; он улыбался и говорил: вот видишь. Все получилось. Я просил тебя найти бродягу — и ты нашел…
И протянул Варану ожерелье — ниточку голубых и белых огней. Ожерелье стало расти, подниматься над горизонтом, залило все вокруг сине-белым светом, наполнило чувством опасности…
Варан проснулся. Снег под санями скрипел слишком тихо и как-то неуверенно. Третья сотня мушек по-прежнему тянула вперед, зато вторая и первая снизились, почти касаясь снега.
Варан поднял голову.
Трехлапец возвышался, как дерево у дороги, и издали мог в самом деле показаться толстым деревом. Две передних ступни — ласты-снегоступы — обрушили снежную стенку и теперь стояли на рыхлой обочине — «пятки вместе — носки врозь». Третья нога утопала в снегу.
Тягуны повернули направо — подальше от неподвижной громадины. Сани въехали носом в снежную стену и остановились.
Трехлапец жалобно застонал. Этот замирающий стон означал крайнюю степень ярости, голод и желание нападать.
Варан нащупал факел на дне саней. Поразился собственной беспечности — факел лежал, приваленный свежими еловыми ветками; трехлапец изогнулся над дорогой и протянул к Варану единственную руку с двумя длинными белыми пальцами.
Между пальцами проскочила синеватая молния.
Варан щелкнул «искрой», первый раз — вхолостую. Следовало заверещать, тонко и противно, резкие высокие звуки если не пугают трехлапцев, то, по крайней мере, заставляют их задуматься. Но голоса не было. Варан снова щелкнул «искрой», факел занялся, сразу стало светло и жарко…
Молнии между пальцами твари били белым и голубым. Варан выпрямился в полный рост и поднял факел над головой.
— И что, подпалил?
Так называемая гостиница оказалась большим снежным строением, рассчитанным человек на двадцать путешественников. Варан был здесь один, жался к очагу и никак не мог согреться. Смотритель перекрестка, в это время года скучающий и праздный, явился скрасить его одиночество — и потешить собственное любопытство.
— Подпалил, да?
— Не так чтобы очень, — нехотя признался Варан. — Жив — и то спасибо. А сотня тягунов — сдохли. Шлеи отрезал, там и бросил…
— Сотня тягунов — это не птичкины сопельки, — степенно заметил смотритель. — Откуда у тебя упряжка?
— Купил.
— Да? Богатый ты бродяга, редко таких видел…
— А много видел бродяг?
— Летом тут санный путь — туда-сюда, купцы, посыльные, почтари, только успевай приглядывать. Сейчас вот… скучно.
— Никто не ходит? Совсем?
— Нет, почему… был один. Не такой богатый, как ты, — его почтарь Фолька привез. Дождался другого почтаря, из Приморок, и с ним опять же уехал. С неделю назад.
— С неделю?!
— Торчал он тут всего-ничего, шесть дней… На семь ночей топлива у меня купил. Почтари, они в такое время тягунов не гоняют. Вот и тебя чуть трехлапец не съел…
Тонкие сосульки на потолке звякали в такт его голосу.
Печка горела вполсилы, влажные еловые ветки на полу замерзали, похрустывали при каждом шаге, как битое стекло.
— Приморки — это где? — спросил Варан.
Море в этих местах похоже было на моллюска, покрытого раковиной. Слой льда в несколько человеческих ростов — слоистый, ноздреватый, матовый — никогда не сходил со своего места. Море, спеленатое и обездвиженное, оставалось свободным и в тюрьме — дышало под панцирем, и ритм его жизни напоминал чередование сезонов и межсезонья.
Был отлив. Дорога уходила в прорубь, более похожую на колодец. Варан шел, двумя руками придерживая сани. Тягуны ползли по косому деревянному настилу — вниз и вниз, в зеленоватую темноту.
Колодец закончился. Настил сделался похожим на трап. Каждый звук отражался от внутренней поверхности льда, черным брюхом нависавшего над головой, — поскрипывание настила, шорох полозьев и мушиных лапок, шаги… Наконец выехали на дно; Варан разбежался, толкая сани, тягуны — две сотни, ослабевшие и мокрые, — взлетели. Варан поднял над головой фонарь.
Лед был, как потолок в высоком зале. С него свисали толстые пупырчатые сосульки. Вспыхивали, переливаясь цветными искрами. Отбрасывали тени. Варан как будто летел над заснеженным лесом — летел, перевернувшись вниз головой. Похожее ощущение он испытывал когда-то в юности, зависнув кверху ногами между голубым небом горни — и слоем облаков, закрывающим поддонье.
Дорога здесь была легкая, раскатанная, тягунам не приходилось выбиваться из сил. И здесь было ощутимо теплее; Варан даже снял капюшон.
Пахло морем. Вдыхая этот запах, легче было надеяться. Неделю назад здесь прошел Бродячая Искра. Варану казалось, что он зажал край его следа в зубах — самый краешек призрачного следа, но зажал намертво и теперь не выпустит. Неделя! Возможно, бродяга до сих пор сидит в этих Приморках, ждет следующего почтаря. В такое время ездят редко… Тягунов погоняли с помощью губной гармошки. Сигнал «вперед» звучал аккордом из двух высоких звуков. Эхо прыгало, как мяч, много раз отражаясь от ледяной крышки и возвращаясь обратно. Тягуны жужжали.