Чтение онлайн

Мне нужно было работать, и не мог я весь день потратить на попытки поймать своего обазартившегося лосятника. Пришлось оставить его и заняться делами в надежде, что он сам бросит не приносящее толку занятие. Плохо я, однако, о нем думал. Только на третьи сутки пес пришел, а вернее, притащился домой худой, замызганный и совершенно измученный. После дня отдыха все повторилось и повторялось ежедневно почти неделю, но на ночь Валет в лесу больше не оставался и «пас» своих подопечных лишь в течение дня. Наконец, он, видимо, понял, что лоси мне не нужны, что я их не стреляю и, следовательно, гоняться за ними нет смысла.

Валет достался мне уже работающим и приученным к порядку псом. Хлопот с ним было мало: он был послушен, очень спокоен и сообразителен. К посторонним людям был доброжелателен, но ненавязчив. С другими собаками сам в драку никогда не лез, но, если на него нападали, учинял агрессору жесточайшую трепку, однако и здесь соблюдал некий кодекс рыцарства: поверженного на землю противника уже не грыз и, постояв над ним, отходил прочь.

Как-то в Эвенкии я был свидетелем просто поразившей меня сцены. Стоя на улице, я разговаривал с приятелем, а Валет сидел рядом, когда с огородов появилась собачья свадьба. Впереди бежала виновница торжества, рядом с нею Тарзан, принадлежавший как раз моему собеседнику, а дальше пестрой сворой следовали десятка полтора «ассистентов». Тарзан был крупным, очень ладным кобелем, державшим в страхе и беспрекословном подчинении всех куюмбинских псов. Я засуетился, пытаясь взять Валета на привязь, но не успел. Рыжая прелестница уже вертелась вокруг него и была явно не прочь присоединить его к своей свите. Валет встретил ее очень галантно, но тут между ними втиснулся Тарзан и оба кобеля застыли в полной неподвижности. Не было ничего столь характерного для ритуала собачьих встреч: ни рычания, ни вздыбленной шерсти, ни взаимного обнюхивания. Оба просто стояли бок о бок и не шевелились.

Вмешиваться было поздно, так как мы только спровоцировали бы начало драки. Сучка, повиливая хвостом, смотрела на соперников, а все ее спутники расселись кругом, видимо, не смея вмешиваться в назревающий конфликт. Я не выдержал:

— Слушай, Валентин, они же сейчас сгрызутся!

— Не замай! Может, обдумаются, а задерутся — растащим.

Рыжая искусительница, наверное, решила, что события развиваются недостаточно динамично и попыталась подогреть страсти. Однако стоило ей приблизиться к соперникам, как Тарзан вдруг показал зубы, но не Валету, а ей, оттолкнул ее плечом и так, отталкивая и скалясь, погнал прочь, а за ними последовали и остальные. Валет остался с нами.

Валентин мне подмигнул и засмеялся.

— Видал? А ты говорил задерутся. Нет, паря, у них тоже мозга работает. Тут ведь кто кого — еще бабка ворожила, легко не управишься. Вот, значит, и решили — не заводиться. Нам бы при этих кобелях в одной избушке жить-промышлять, так и без заботушки!

Нужно думать, что внутренняя сущность ситуации была в этих словах изложена правильно.

Итак, повторяю, что в быту Валет мало осложнял мне жизнь. Тем не менее одним из самых невообразимых скандалов я обязан именно ему. В нашей охотустроительной партии работал некто Казачков — личность, мягко говоря, мало симпатичная. По специальности он был лесоводом, но на этом поприще особых лавров не стяжал и его присоединили к нам. То ли наше лесное начальство посчитало, что в примитивном деле (каким этому начальству представлялось проектирование охотничьих хозяйств) сойдет и такой специалист, то ли его просто некуда больше было пристроить, но, так или иначе, он работал с нами. Собак он совершенно не переносил, боялся и постоянно читал нам лекции о бешенстве, чесотке, глистах и эхинококке. По вечерам он демонстративно обследовал собственное пузо, выискивая на нем признаки «собачьей парши».

В какой-то день Валет придушил большого черного хоря. Я снял шкурку, а тушку выкинул за забор в кусты. После этого пес ежедневно туда наведывался: наверное, проверял, до какой стадии разложения дошел его трофей. Когда же последний «созрел», Валет в нем извалялся и, «надушившись», никем не замеченный, пробрался в дом и залез под кровать спавшего Казачкова. Я совершенно убежден, что им руководили самые добрые побуждения, ведь для него тошнотворный смрад протухшего хоря был райским благоуханием, которым он и решил усладить того единственного человека, который проявлял к нему недружелюбие. Так что поступок его следовало расценивать как аванс к примирению и плату добром за зло. К сожалению, Казачков его не понял.

Мы мирно беседовали на крылечке, когда в доме раздался жалобный, душераздирающий вопль, перешедший затем в настоящий каскад отборнейшей ругани. Потом оттуда выскочил Казачков и начал метаться по двору, изрыгая все новые и новые проклятия. Для какого-нибудь Юза Алешковского и других литераторов, трудящихся над обогащением русского языка теми перлами, которые они тщательно переписывают со стен общественных клозетов, рулады Казачкова могли бы послужить источником великого вдохновения. Сочность пущенных в ход выражений была по меньшей мере равна тому убийственному аромату, которым смердело наше жилище!

Комнаты пришлось проветривать, Валета отмывать, а Казачков к перечню гнусных собачьих особенностей прибавил мстительность.

Переход от промысловой к любительской охоте Валету был не по душе. Ему не хватало бескрайних просторов тайги, ежедневной напряженной работы или полной свободы в месяцы охотничьего межсезонья. Не было того, на чем он был воспитан, к чему привык и чего жаждал всем своим существом. Все эти утиные, тетеревиные и вообще птичьи охоты он, по-моему, просто презирал, хотя и делал на них все, что положено лайке. Кабана за дичь он вообще не признавал, и единственные звери, по которым он работал с полной страстью, были рысь и куница, но ведь встречи с ними бывали так редки, а случаи, когда по ним можно было стрелять, и того реже. Режим, любительских охот с его выездами на один-два дня, постоянными встречами с людьми и домашними животными его тоже не устраивал и не давал ему достаточной разрядки. Специально ради собаки я иногда ездил побелковать, но и такие выезды были слишком кратковременны и легки. Пес скучал, жирел, у него проявилась склонность к бродяжничеству, которая и привела его к безвременному концу.

С тех пор я не держал лаек и уверен, что тому, кто не может обеспечить этим прекрасным собакам условий для необходимой им полноценной работы, держать их не следует.