Чтение онлайн

Потом поднялась такая суматоха, что я даже не запомнила точно, что и в каком порядке происходило. Помню только, что Соха сказал нам бросить все и подниматься. Корсар пошел первым. Почему-то мы не могли выбраться через крышку люка в потолке нашей камеры и поэтому долго-долго ползли по мокрым трубам. Мы пробирались через 80-сантиметровые. Проползали через полутораметровые. Но даже по «восьмидесяткам», как мы привыкли их называть, теперь передвигаться было гораздо легче, чем когда-то, когда мы шли по ним в сторону нашего убежища. За год мы сильно отощали, и теперь для нас не составляло труда протиснуться даже через самые узкие места.

Мы с Павлом ползли сразу за Корсаром. За нами мама. За ней Вайнбергова, Клара и Галина. Дальше были Толя, Берестыцкий, Оренбах и папа. Никогда еще группе из 11 человек не удавалось так стремительно передвигаться по этим трубам. Путь оказался недолгим. Буквально через несколько минут мы вскарабкались по лесенке и оказались в указанном Сохой колодце.

Мы оказались в маленьком дворике, где собралась большая толпа людей. Корсар выбрался наверх первым, а за ним по очереди стали подниматься и мы. Когда пришел мой черед, Соха наклонился, схватил меня за руки и, вытянув наверх, заключил в свои объятья. Он закружил меня по двору, и я чуть не лишилась чувств от счастья и света. Мне даже пришлось закрыть глаза – так у меня кружилась голова. Я слышала аплодисменты и поздравления, но открыть глаза просто не могла. Стоило мне сделать это, и мир окрашивался в оранжевые и красные цвета. Казалось, я смотрю на мир через негативную фотопластинку. Мне удавалось разобрать только какие-то смутные тени и силуэты. Я закрыла глаза, прислушивалась к звукам – звукам свободы! – пытаясь представить себе, как может выглядеть все, что в эти мгновения было вокруг.

Потом Соха опустил меня на землю и вытащил из колодца Павла. Это я знаю только по рассказам, потому что в тот момент ничего не видела. Павлик, до смерти напуганный всей этой суматохой и людьми, заревел, и Соха крепко прижал его к себе, осыпая поцелуями. Когда наконец вылезла наша мама, малыш бросился к ней и, дергая за подол юбки, закричал:

– Я хочу обратно! Я хочу обратно! Ja chce isi zpowroten!

Канализация слишком долго заменяла ему мир: он не понимал, что значат весь этот шум и суета. В его сознании не умещались все эти люди, огромный двор (конечно, только в сравнении с пространством нашего Дворца!), солнечный свет, перекрашивавший весь мир в оттенки красного и оранжевого. Бедняжка почти всю свою жизнь прожил там, внизу. Другого мира он просто не знал. И этот другой мир, это огромное «снаружи» оказалось для него очень странным и страшным местом. В какой-то момент он перестал цепляться за маму и попытался забраться обратно в колодец, но Соха снова подхватил его на руки… Наконец мой братик сделал нечто совершенно удивительное: он бросился к какому-то русскому солдату, упал перед ним на колени и начал целовать его пыльные сапоги!..

Один за другим появлялись из колодца члены нашей подземной семьи, и каждого люди встречали аплодисментами и изумленными возгласами. Наверно, мы со своими изможденными лицами, сгорбленными спинами и одеждой, давно превратившейся в лохмотья, представляли собой жалкое зрелище. Но мы были живы! Мы выбирались на свет, словно пещерные люди, словно стая первобытных животных, но мы были живы! Люди просто не верили своим глазам.

Когда из колодца показалась голова моего отца, толпа зашумела с новой силой. Глаза у меня еще не адаптировались к свету, но я поняла, что так приветствуют папу. Я услышала его имя:

– Хигер! Хигер!

До ликвидации гетто папа был достаточно известным человеком, да и Соха мог рассказать встречающим о том, как он организовал наш побег. Соха представил папу капитаном нашего корабля, и мужчины обнялись. Толпа взорвалась аплодисментами. В этот момент я приоткрыла глаза и хорошо различала их силуэты.

Кто-то (наверно, Вроблевский) уже увел прочь Толю, и поэтому нас в дворике снова осталось всего десять. И, конечно, наш ангел-хранитель Соха. Нашу подземную семью окружали десятки русских солдат, местных жителей, чиновников и рабочих. Мы просто стояли в центре этого круга, а Соха вскинул вверх руки и, показав на нас, гордо заявил:

– Это – мои евреи! Это – моя работа! To sa moi zydzi, i to jest moja praca!

Мало-помалу начали расходиться, но некоторые подошли поговорить с нами и услышать из первых уст истории, уже рассказанные им Сохой. Женщина – комендант одного из окружавших этот дворик жилых домов – сказала, что часто чувствовала около решетки водостока (под которой мы сидели во Дворце) запах супа. Другая зимой заметила, что вокруг нашего люка снега всегда было мало, словно он подтаивал от тепла наших тел или горящего внизу примуса. Везде вокруг снег лежал толстым и плотным слоем, и только в этом месте его было мало.

Совсем скоро во дворе остались только мы да Соха. Мы прильнули к обнявшимся родителям и долго стояли, забыв об окружающем нас мире.

Одной из причин долгого отсутствия Сохи было его желание убедиться в том, что русские окончательно заняли город. А еще он хотел подготовиться к нашему выходу. Он знал, что у нас не осталось ни гроша денег. Знал, что нам негде жить, что у нас нет приличной одежды, и поэтому взялся организовывать нашу жизнь наверху точно так же, как некогда организовал ее в подземельях.

Все эти дни готовил наш новый дом. В одном из окружавших дворик зданий еще недавно жили немцы, и Соха договорился, что мы займем в нем весь первый этаж. Мало того, он нашел для нас мебель: стулья, столы, кровати, даже постельное белье – словом, все, что необходимо для нормальной жизни. На первом этаже нашего здания было четыре комнаты. Одну из них Соха отдал нашей семье. Во второй поселились Корсар с Берестыцким, третью заняли Галина Винд и Клара Келер, а четвертая досталась Хаскилю Оренбаху с Геней Вайнберг.

Некоторые из встречавших принесли продукты и какие-то вещи. При свете дня мы, наверно, выглядели ужасно. Особенно жалели нас с Павлом. Глаза у нас ввалились, словно у мертвецов, ноги замотаны тряпьем и газетами, потому что у нас не было обуви. Даже волосы, которые мы с таким трудом держали в чистоте и порядке, теперь казались свалявшимися и неухоженными и были больше похожи на вороньи гнезда. Для членов нашей «семьи» мы были просто Крысей и Павликом, детьми Игнация и Паулины, но у любого постороннего при взгляде на нас, наверно, разрывалось сердце. Одна добрая дама принесла нам банку меда, и мы с Павлом набросились на нее, словно пара изголодавшихся медвежат. Женщину поразило, что двое маленьких детей смогли выжить в таких чудовищных условиях…

Кто-то принес хлеб и перловку, другие – фрукты и бутерброды. Мы принимали все. Честно говоря, мы были ошарашены добротой этих людей, ведь все они были арийцами, которым немцы так долго промывали мозги, заставляя поверить, что евреи – недочеловеки… Но вот они рядом и протягивают нам руку помощи! К отцу зашли два его приятеля по спортклубу и принесли водки с колбасой. Естественно, все мы старались в первое время есть и пить умеренно и не очень быстро, помня, как долго оставались без работы наши желудки. Да, мы принимали сладости и деликатесы с благодарностью и радостью, но организмы наши требовали примитивных продуктов, которыми мы питались в своем убежище. Соха с Вроблевским не приходили так долго, что в последние дни мы почти ничего не ели. У нас не было ни крошки хлеба. Суп состоял в основном из воды и нескольких луковиц. Все 14 месяцев мы недоедали, но в последнюю неделю просто голодали. и теперь мечтали о куске хлеба, глотке кофе, стакане чистой воды.