В октябре
Шрифт:
Мельком взглянув по пути на убитого юнкера, Федор Иванович пошел на чердак. Ферапонт ему светил. От двери на лестнице летели щепки: ее отчаянно рубил Чириков.
– Испортил дверь!
– буркнул Ферапонт.
– Не мог сбить замка?
– Не сдюжил.
Ширяев отстранил Чирикова и отомкнул замок. Гвозди, забитые Ферапонтом, сдали сразу от удара изнутри чердака. Дверь открылась. Ферапонт поднял фонарь и крикнул:
– Выходи, товарищи! Перемирие!
Оттуда тихо ответили:
– Посторонитесь.
В дверь протиснулись двое. Они несли ногами вперед убитого товарища. Руки у мертвого, чтобы не болтались, были засунуты за ременный кушак.
Убитого вынесли во двор и положили вверх лицом на каменные плиты. Вышедшие с чердака товарищи стали вокруг него кружком и сняли шапки. Убитый был молод, почти мальчик, да и остальные шестеро тоже. Они были в высоких сапогах, в куртках, опоясанных ремнями, с маузерами в деревянных кобурах. Глаза у всех ввалились, на запотелых, словно у забойщиков, когда они выходят на-гора, лицах сверкали белки глаз. Одежда порвана и в ржавчине от ползания по крыше.
Из кухни вышли женщины. От лазарета прибежали Чириков и Варкин с Андрюшкой.
– Возьми кольт, Генрих, - сказал один из бойцов, у которого на плече лежал пулемет, а в другой руке болталось пустое ведерко.
– Я останусь, посторожу Васю, а вы ступайте. Да еще ведерко отдам девчонке. Надо ей сказать спасибо. Пришлите, если можно, грузовичок: Васю свезти.
Генрих взял на плечо пулемет:
– Пошли, товарищи?
– Пошли.
– А где та девчонка?
– спросил боец.
– В лазарете, - ответила Лизавета Ивановна.
– Неужто я ее так кирпичом зашиб?
– Нет, вот этот.
– Лизавета Ивановна указала на убитого юнкера.
– Здорово подбило девчонку?
– Не очень.
– Выживет?
– Конечно.
– Можно к ней сходить?
– Можно.
– А этого кто?
– спросил красногвардеец.
– Моя работа, - отозвался Чириков.
– Братцы, возьмите меня с собой.
– Пойдем.
– Только винтовку захвачу.
Пятеро бойцов направились гуськом к воротам. Чириков с винтовкой бегом пустился догонять их.
– Пойдем к девчонке, - сказал красногвардеец.
– Васю, надеюсь, никто не потревожит?
– Никто!
– ответила Лизавета Ивановна и двинулась к лазарету.
Федор Иванович схватил за руку Лизавету Ивановну и, ничего не говоря, смотрел ей в глаза.
– В погребе!
– поняв его немой вопрос, бросила Лизавета Ивановна.
Красногвардеец с ведерком в руке, Лизавета Ивановна, Варкин и мальчишки гурьбой пошли к флигелю.
Федор Иванович спустился в погреб, оставив дверь и люк открытыми, Анна Петровна в бреду и забытьи лежала на промокшем ковре. Около нее возилась няня.
– Папа! Папа! Мы погибли!
– кинулся Костя к отцу, целуя ему руку.
Федор Иванович молча отстранил сына, опустился на стул и долго смотрел в лицо жены, затем перевел глаза на пламя свечи. Свеча догорала. В чашечке шандала оставалось чуть-чуть расплавленного стеарина. Фитиль свернулся набок. Поморгал фиолетовый глазок, и огонек погас.
Вскоре на дворе зафыркал автомобиль. Сверху послышались голоса. Затемняя свет, в погреб спускались двое. Думая, что они хотят помочь вынести из погреба больную, Федор Иванович приподнял Анну Петровну под руки.
– Это дело второе!
– кинул, взглянув на хозяйку, Ферапонт.
– Вот тут в рундуке товарищ!
Открыв рундук, Ферапонт с шофером достали оттуда мертвого солдата и вынесли наверх. У погреба, задом к двери, стоял грузовичок. В кузове его уже лежал убитый на крыше Вася. Солдата положили рядом. Шофер сел за руль, и грузовик покатился со двора.
– Теперь займемся барыней!
– сказал самому себе Ферапонт, спускаясь в погреб.
Вдвоем с Федором Ивановичем Ферапонт с помощью няньки и Кости выволокли Анну Петровну и понесли к дому. Костя, закрывая лицо платком, плелся позади.
Ликующее знамя
В комнатке Лизаветы Ивановны пулеметом стучит швейная машинка.
– Чего же ты перестал петь?
– спросил дворник Ферапонт Варкина.
– Все пел, а теперь молчишь.
– Что?
– строго сдвинув брови, ответил Варкин.
– Как - что? Сколько раз я слыхал от тебя про солдата и прапора, а до конца ты не допел ни разу.
– Эта песня кончена, Ферапонт Иванович!
– Варкин приложил руку к самому верху груди и прибавил: - У меня тут такая песня складается, что моего голоса не хватит!
Лизавета Ивановна остановила рукой маховичок машинки: она в своей комнатке строчила из трех красных полотнищ, оторванных от трех трехцветных флагов, первый красный флаг.
Варкин с древком для флага и Ферапонт с молотком и гвоздями ожидали, стоя около машинки, конца этой спешной работы. Приостановив машинку, Лизавета Ивановна порылась в ящичке стола, достала из-под колоды старых карт листок и молча протянула его Варкину. Развернув листок, Варкин прочитал вслух бледно отпечатанное на пишущей машинке:
ПРОЛЕТАРИАТ
Я есмь огонь. Я меч и пламя!
Я озарил вас, скрытых тьмой,
И первый ринулся под знамя,
И первый ринулся на бой
Гремит труба. Мы победили
Но пали славные бойцы
Пред нами - братья мертвецы,
За нами - ад. Мы победили!
Но миг торжественный принес
И плач - надгробный плач и пенье.
Нет, не пришло еще мгновенье
Ни для восторга, ни для слез!
И вновь ликующее знамя
Крылами веет надо мной