Чтение онлайн

За стеной проснулся и заплакал ребенок. Мешадибек посмотрел на часы.

– Всегда просыпается точно в это время - молока лросит!
– сказал Мешадибек, прислушиваясь к плачу сынишки и нежному шопоту жены, ублажавшей ребенка.
– Так и идет жизнь, мама. Мой отец оставил на земле меня, а если я уйду, то...

– Не говори этого, сынок!
– прервала его Селимназ.
– Не приведи господь увидеть мне этот день!

Вспомнив, что сын хотел рассказать сказку, Селимназ спросила:

– О чем же это ты хотел рассказать? Забыл уже?

Но Мешадибек не забыл о своем обещании. Усевшись поудобнее, он чуть призадумался и начал спокойным голосом:

– В тот год, когда я поехал в Петербург учиться, туда же, в столицу, из маленького городка, из далекой глуши России, приехала девушка. Совсем еще молодая, восемнадцати лет. Ей очень хотелось учиться. Мать, провожая ее в дальний путь, сказала: "Лиза, учись, кончай скорее и возвращайся. Сама знаешь, одна надежда в семье на тебя".

– Бедняжка, точь-в-точь, как я!
– не удержалась тетушка Селимназ.

– Да, так же, как ты ждала меня, так ждали и эту Лизу... Лиза попала в тайный студенческий кружок, начала дружить с революционерами, стала их единомышленницей. Она скрывала у себя в квартире товарищей, преследуемых полицией, хранила запрещенные книги. Жандармы пронюхали об этом и как-то ночью пришли с обыском. Никого из товарищей у Лизы не застали, но осмотрели все углы и нашли книги. Девушку арестовали и посадили в тюрьму. Ее допрашивали и днем и ночью, старались выведать имена товарищей. Но девушка никого не называла. Отвечала одно: "В Петербург я приехала недавно и никого здесь не знаю". Спрашивали: "Кто дал тебе эти книги?" Она молчит. Ее избивали, мучили, пытали... Боясь не выдержать терзаний и в минуту слабости выдать имена товарищей, она облила себя керосином и подожгла одежду.

– Ну, а мать? Мать узнала об этом?
– спросила тетушка Селимназ.

– Конечно, узнала. Собрала по грошам на дорогу и поехала в столицу разыскивать могилу. Но не нашла. Чтобы замести следы своего злодеяния, жандармы похоронили Лизу тайно. Мать сказала: "Я не думала, что Лиза окажется такой. Только теперь я узнала ее, И горжусь Лизой. Она была настоящим человеком".

– И ты говоришь, что это сказка?
– недоверчиво споосила тетушка Селимназ.

Мешади промолчал. Хоть он и назвал девушку вымышленным именем, но хорошо знал, что это не сказка. Он прекрасно помнил студентку Марусю Ветрову и все подробности ее трагической смерти в Петропавловской крепости, вызвавшей грандиозную демонстрацию учащейся молодежи. Десятки тысяч студентов с революционными песнями прошли по улицам столицы и потом устроили гражданскую панихиду. Мешади сам участвовал в этой Демонстрации, выступал на панихиде. Но об этом он не сказал матери ни единого слова, как не сказал и о том, что впервые был арестован полицией именно за участие в гражданской панихиде по Ветровой.

Тетушка Селимназ долго молчала. Мешади отпил глоток уже остывшего чая и снова поставил стакан на стол. Он подошел к матери и ласково положил руку на ее сухонькое плечо.

Как бы очнувшись от раздумья, старая женщина сказала:

– Не думай, что твоя мать ничего не поняла. Я-то знаю, для чего ты рассказал свою сказку. Уж если женщина, родившая дочь, оказалась такой стойкой, то что говорить о матери, родившей сына? Не совестно ли ей требовать, чтобы сын свернул с пути?

В голосе ее проскользнули нотки обиды.

– Нет, ну что ты!
– уловив эти нотки, возразил Мешади.
– Разве ты когда-нибудь пыталась заставить меня свернуть с избранного пути? Просто вспомнился случай - вот я и рассказал. Но ты устала, мама, ложись спать...

Из кабинета донесся стон. Мать и сын замолкли и прислушались. Это стонал и бредил Рашид.

– Ой, какое горе, какое несчастье!
– вздохнула тетушка Селимназ. Действительно, настали трудные времена. До каких же это пор будем мы жить в страхе и смятении? Как ты считаешь, Мешади?

Но Мешадибек не слышал ее. Он думал о своем: "Удалось ли Аслану выполнить то, что ему поручено?"

Глава двадцать пятая

Аслан редко возвращался домой засветло. Поручений у него было много, как выражался наборщик Гусейнкули: "Хлопот полон рот". И он уже давно стал равнодушно относиться к упрекам матери. Отца он слегка побаивался, но все же не настолько, чтобы из-за этого бросить революционные дела, которыми он так увлекся в последнее время. Он знал, что отец подозрительно относится к его частым отлучкам. Но именно теперь, после ареста Байрама, приходилось все чаще и чаще пропадать из дому. Мастер Пирали не на шутку тревожился. Он очень боялся, как бы не оказалось, что сын вступил в тайную революционную организацию, и однажды попытался завести с ним разговор о Мешад'ибеке:

– Ну, Аслан, убедился теперь в моей правоте? Увидел, что старый Пирали кое-что соображает? Во всей этой кутерьме на заводе повинен Мешадибек. В участи бедного Байрама тоже виноват не кто иной, как он.

Как ни зелен был еще Аслан, но все же понял, к чему ведется этот разговор. "Испытывает меня отец. Хочет выудить мою тайну. Как же, так я тебе ее и выложил!".

Он выслушал отца покорно и почтительно, стараясь не ввязываться в спор и проявлять безразличие к обвинениям против Мешади.

Вот это безразличие сбило с толку отца. И Пирали готов был уже допустить, что ошибся, но все же счел за лучшее побольше нагнать страху на парня.

– Знай, кто примкнет к ним, - он произносил это к "ним" с особым ударением, - тот доживет свой век в Сибири. Мало я уговаривал Байрама не лезть не в свое дело, тихо и мирно зарабатывать свой хлеб? Он не послушался, связался с ними, сам попал в беду и семью обрек на голод. Как говорится, безбородый пошел добыть себе бороду, а остался без усов. Душа моя, и не вздумай идти против власти. Не ты созд'ал мир, и не тебе его исправить! Не могу взять в толк, чего они хотят от хозяев! Да не будь хозяев, все мы околели бы с голоду!

Аслан до этой минуты ничем не выдал себя, он сохранял хладнокровие. Казалось, судьба Байрама вовсе ему безразлична. Но когда отец пожалел хозяев, тут уж Аслан не выдержал и резко возразил:

– Не понимаю, отец, чего ты держишься обеими руками за этих богачей? Кому же не известно, что любой хозяин, какой бы он ни был, все равно грабит рабочего, наживается за его счет?

У мастера Пирали глаза чуть ли не полезли на лоб.

– Сам ты, своим умом, до этого дошел или, как попугай, повторяешь с чужого голоса?