Чтение онлайн

Весть об Афонькиной бумаге вмиг облетела весь Рядок – не иначе сам Афонька приложил к этому усилия. Когда после ужина пришли ребята, все они уже знали и про бумагу, и про завтрашний суд.

– Дядя Нечай! Правда, тебя судить будут, за то, что ты нас грамоте учишь? – не успев войти, спросил Федька-пес.

– Нет, неправда, – Нечай скривился, – ваша учеба тут ни при чем. Это отец Афанасий просто до кучи добавил.

– А что теперь с тобой будет?

– Не знаю. Завтра посмотрим, – Нечай старался об этом не думать.

– Давай, мы с тобой пойдем! – предложил Стенькин брат, – расскажем, что мы сами хотели, сами тебя уговорили!

– Не надо. Раздевайтесь скорей, встали в дверях.

На этот раз втягивались в урок ребята медленно – как-то не чувствовалось прежнего веселья, только Федька огрызался, как обычно, а все остальные сидели насупленные, настороженные – переживали.

После урока Нечай задержал Стеньку в сенях и прикрыл обе двери.

– Не суйся в это дело, понял? – сказал он как можно более внушительно.

– Да я бы… Я бы все боярину рассказал! Возьми меня с собой завтра, а?

– Со мной завтра твой отец пойдет, и тебе там делать нечего.

– Ну почему?

– Дурак, – зашипел Нечай ему в лицо, – я как-нибудь справлюсь, ясно? А если не захочет меня боярин прикрыть? Ты жизнь свою погубишь, матери сердце разобьешь. Не лезь, это не детские игры! Я больше всего жалею, что тебя в это дело втянул.

– Если б ты меня не втянул, идол бы нам не отозвался, – гордо ответил Стенька.

– Понимаешь, что бы ты боярину не сказал, ничего не изменится. Ни мне лучше не станет, ни тебе. Так что… не лезь, ладно? Только хуже мне сделаешь.

– Хорошо, – буркнул парень и нахлобучил на голову шапку.

В холодной, душной клети кисло пахнет потом. Жалкая печурка давно протопилась, и теперь с потолка на голову летят хлопья сажи. Нечай сидит, забравшись в угол и обхватив колени руками – его били полчаса назад: кожу до сих пор нестерпимо саднит, по телу бегают мурашки, и вдыхает он морщась и содрогаясь. Ему не хочется, чтоб кто-то на него смотрел, он прячется в тень, подальше от чадящей лучины. Он собирался сплести лапти взамен протертых, но думать об этом противно – завтра. Он сплетет их завтра, совершенно точно. А сейчас дадут хлеба, и он ляжет спать.

– Че, отлупили? – спрашивает, подсаживаясь, беглый и пойманный монах.

Нечай отворачивается – говорить не тянет.

– Да ладно! – тянет бывший монах, – тоже мне, цаца! Подумаешь!

– Поди к черту, – бросает Нечай сквозь зубы.

На плечо монаха ложится тяжелая рука разбойника.

– Правда что, поди к черту, – ласково говорит тот и поворачивается к Нечаю, – хлеба принести тебе?

– Не надо, – ворчит Нечай, – сам возьму.

Чего пристали? Что им всем нужно? Злые слезы подбираются к горлу: он хотел сплести лапти, потому что за завтрашний день от старых вообще ничего не останется! Мысль о завтрашнем дне невыносима, ее надо выбросить из головы, о ней надо забыть до утра! Он сейчас погрызет хлеба и ляжет спать! Он мечтал об этом весь день! Только теперь ему будет не уснуть, и свернуться в клубок на боку не выйдет! Ничего не выйдет! И лапти он не сплел! И печку сегодня стопили раньше обычного! И воняет здесь невыносимо, и дышать нечем, и холодно, холодно, холодно!

Нечай отворачивается к стене, покрытой сажей, и еле-еле сдерживает стон.

Этого не было… Он снова проснулся ни свет ни заря, когда мама только закончила доить корову. Этого не было!

– Ма-ам, – шепнул он ей сверху, – дай молочка, а?

– Ой! Опять в такую рань проснулся! Щас, сыночка, я принесу.

Тоска не оставила его, наоборот – стала сильней. Каждый день, в течение пяти лет он ждал вечеров, не понимая, что они как раз и были сгустками безысходности: своей скоротечностью, неуютностью, невозможностью прогнать мысли о завтрашнем дне.

Как-то раз он допытывался у одного раскольника, зачем они сжигают себя сами? Что хотят этим добиться? И тот ответил, что гореть до смерти – всего минуты три, а если даться живыми, мучения, которые им предстоят, растягиваются на годы.

Эти безысходные вечера перед беспросветным днем страшней любой пытки, страшней самой страшной казни. Их ждешь, как самого светлого, самого желанного, вынашиваешь мечтания и планы, а потом желанный свет оборачивается хлопьями золы, кислым куском хлеба и жесткими, холодными досками, устилающими пол. И коротким сном, в котором тебе снится, что ты хочешь спать.

Но такого вечера, который только что приснился ему, не было на самом деле! Да, он казался похожим на тысячу других вечеров, но… Конные монахи, стоящие в конце пустой заснеженной дороги. Были или нет? Что если они там были? Что есть сон, а что – явь?

– Держи, сынок, – мама поднялась на табуретку и протянула ему кринку, – пей на здоровье, мой мальчик.

Говорила она печально, с придыханием, словно чувствовала, о чем он думает. И только потом Нечай вспомнил, что мама-то думает совсем о другом – о сегодняшнем разбирательстве у боярина. Мама смотрела, как он пьет молоко, и с табуретки не слезала.

– Сынок, – спросила она шепотом, – а ты правда идола нашел?

– Не говори никому, мам, – сказал он и поставил кринку на кирпичи, – это Груша нашла, я только поднял его и очистил. Он в земле лежал.

– Мой дед искал его, – вздохнула мама, – я еще маленькой была. Так и не нашел. Очень печалился, говорил, что Рядку без идола не будет покоя. Он, наверное, сейчас радуется, на тебя глядя… И на Грушу… Ой, сыночка, что же будет, а?

– Мам, ты только не плачь, хорошо?

– Хорошо, сынок, я постараюсь. Очень я за тебя боюсь… Сердце ноет… За что же это? Что ж плохого в идоле-то? Он же Рядок защищает, мой дед хотел его поставить… И детишек ты учишь – разве это плохо? Боярин разберется, он добрый человек, он разберется…

Афонька выехал в усадьбу на санях, прихватив с собой Некраса, пивовара – родственника Микулы – и хозяина трактира: Нечай видел, как они выезжали в поле. С ними отправился и староста. Нечай, Мишата и кузнец пошли пешком. Гришка с Митяем канючили, чтоб их взяли тоже, но Мишата цыкнул на них погромче, и они, обиженные, остались дома. На улице им встретились Стенька и Федька-пес с хитрыми рожами – они почему-то не поздоровались, а усиленно отворачивались и смотрели вдаль.

С самого утра на небо натянуло серых облаков – сквозь их полупрозрачную муть просвечивал необычайно большой диск солнца, идеально круглый, с ровными, словно остро отточенными, краями. С севера дунул ветер и, подвывая, погнал по полю шустрый поземок. Нечай решил, что это к лучшему – через час-другой едва протоптанную тропинку к идолу заметет, и никто ее не увидит.