Чтение онлайн

Фиванские судьи были вынуждены приговорить Сетхем, как мать государственного преступника, к ссылке на рудники [ 225 ]. Однако это не помешало им, даже без просьбы с ее стороны, разрешить достопочтенной вдове выехать под надзором стражников навстречу фараону и подать ему в момент его вступления на египетскую землю просьбу о помиловании, но только за себя лично, а не за Паакера – об этом она была специально предупреждена. Правда, она села на корабль с тайным намерением просить не за себя, а за сына.

Когда приговор был вынесен, Амени уже не было в Фивах, а то бы он, конечно, вмешался и сообщил судьям правду о рождении Пентаура и Паакера. После того как он отказался от мысли поддержать везира, ему уже не нужно было больше хранить тайну старой Хект.

Из-за повреждения, полученного кораблем во время бури, путешествие Сетхем затянулось, и она добралась до Пелусия уже после прибытия туда фараона. Таким образом, момент для подачи прошения был упущен.

Рукав Нила, впадающий у этого города-крепости в море, был до того забит судами везира и его свиты, лодками и барками людей, приехавших встретить фараона и его войска, что судну вдовы пришлось стать на якорь далеко от города. Сопровождавшему ее домоправителю удалось поговорить с Амени всего лишь несколько часов назад.

Сетхем очень изменилась за это время. Глаза ее, которые еще несколько месяцев назад одним взглядом окидывали все огромное хозяйство в Фивах, глядели теперь с усталым равнодушием, и хотя она была по-прежнему полной, но исчезла прежняя степенность, и она выглядела тяжело больной. Ее губы, произнесшие столько умных слов, были теперь плотно сжаты и шевелились лишь для молитвы или когда кто-нибудь из ее друзей произносил имя ее сына.

Она понимала, что поступок Паакера достоин глубочайшего презрения, и даже не пыталась найти оправдания сыну: материнская любовь прощала ему все и без этого.

При мысли о сыне – а она только о нем и думала днем и ночью – из ее воспаленных глаз текли слезы.

Судно, на котором она плыла, бросило якорь в Пелусии в ту минуту, когда пламя горящего дворца озарило ночное небо. Зарево пожара и крики людей заставили ее выйти на палубу. Тут она услыхала, что горит роскошный дворец, выстроенный везиром для Рамсеса. Сам фараон в опасности, говорили вокруг, а поджог совершили какие-то предатели. Когда же наступил день, то среди звучавших вокруг проклятий до ее ушей все чаще доносились имена ее сына и сестры.

Она ни о чем не спрашивала, ничего не хотела слышать, но подозревала страшную истину. Запершись в своей каюте, она произносила слово «измена» и чувствовала, как ее отяжелевшую от страшных мыслей голову пронизывает нестерпимая боль, а все тело бросает в холод.

Весь день она пролежала в своей . каюте, закрыв глаза, и упорно отказывалась от еды и питья. Тем временем ее домоправитель узнал печальную правду об участии своего бывшего хозяина в поджоге; хотя ему сразу стало ясно, что дело его госпожи окончательно проиграно, он все же стал разыскивать Амени, но, поскольку верховный жрец был в числе приближенных фараона и добиться встречи с ним было нелегко, ему удалось поговорить с Амени лишь на следующий день.

Амени ободрил домоправителя, отвез его на своей колеснице в гавань, поднялся на корабль и попытался подготовить Сетхем к великой радости, которая ожидала ее после тяжкого горя. Но он пришел слишком поздно: несчастная мать лишилась рассудка. Безучастно слушала она жреца, когда он пытался пробудить в ней мужество, уговаривал ее взять себя в руки, и лишь время от времени прерывала его вопросами: «Неужели он это сделал? » или «Жив ли он? » Наконец Амени удалось уговорить ее поехать в лагерь, где она найдет сына. Пентаур поразительно похож на ее покойного супруга, думал он при этом и надеялся, что один его вид вернет ей рассудок.

Уже в своей палатке он осторожно рассказал ей о том, как ее сына Пентаура подменили Паакером. Она с большим вниманием следила за его рассказом, но, казалось, слушала историю какого-то совершенно постороннего человека. Когда же Амени упомянул об уме и таланте поэта, а также об его сходстве с покойным махором, она пробормотала:

– Я знаю, знаю; ты ведь говоришь о проповеднике, которого все слушали в день Праздника Долины…

И тут же снова спросила, жив ли Паакер, хотя уже неоднократно слышала о его гибели. В конце концов верховный жрец оставил ее, чтобы разыскать Пентаура.

Мы уже знаем, что он нашел его у входа в палатку, где только что скончался Небсехт.

Когда он вместе с поэтом, уже подготовленным к встрече со своей настоящей матерью, сраженной тяжким недугом, вошел в свою палатку, ее там не было. Слуги сообщили ему, что Сетхем уговорила доброго старика Гагабу отвести ее к трупу Паакера.

Амени страшно рассердился. Он боялся, что теперь Сетхем совсем погибла, и просил Пентаура поспешить следом за ней.

В палатке, раскинутой возле самого пожарища, лежали бренные останки бывшего махора. На его тело был наброшен кусок простой ткани, а лицо, оставшееся невредимым во время падения, но вычерненное краской, было открыто. Рядом стояла на коленях его несчастная мать.

Она не обернулась на зов Амени. Тогда он подошел к ней, коснулся ее плеча и, указывая на труп, сказал:

– Это был сын садовника. Верная долгу матери, ты воспитала его как своего собственного сына. Но истинный наследник твоего благородного супруга, дитя, которое ты выносила под сердцем, – вот этот юноша, Пентаур. Боги дали ему не только внешнее сходство с отцом, но также ум и способности благородного махора. Да простятся этому покойному его грехи ради твоей доброты, но любовь твоя должна обратиться к настоящему сыну твоего мужа, к этому благородному человеку, спасителю фараона под Кадешем.

Выслушав верховного жреца, Сетхем поднялась, подошла к Пентауру, как слепая ощупала рукой его грудь и лицо, а затем сказала:

– Это он! Да благословят его боги.

Пентаур хотел заключить ее в объятия, но она отпрянула, словно боялась нарушить верность сыну, бросилась на землю подле носилок и зашептала:

– Бедный, бедный Паакер…

– Мать! Мать! Признай же своего сына! – вне себя от волнения воскликнул Пентаур.

Сетхем повернула к нему голову.

– Это его голос! Это он! – глухо проговорила она. Затем встала, снова подошла к Пентауру, прильнула к нему, обхватила склоненную к ней голову, крепко поцеловала его в губы и промолвила: