Триумф блицкрига
Шрифт:
— Хотелось бы пораньше, мой фюрер!
— Для чего Сталин держит такую бронированную орду, генерал?! Вот потому-то нам надо хорошо подумать и найти возможность нейтрализовать его, потому что Россия сейчас является самой главной надеждой как Черчилля, так и Рузвельта. А они пойдут на все, чтобы спровоцировать войну между рейхом и Советами, ибо в этом их выигрыш. Как только Россия и Германия обессилят друг друга, англо-американцы тут же навяжут свои условия мира. А потому нам нужно крепко поразмыслить, Манштейн…
— Это конец, ребята! Нас здесь и похоронят!
Клаттер выдавливал из себя слова, невидяще уставившись в пулеметную амбразуру. Теперь настала и их очередь — дот от близкого разрыва тяжелого снаряда снова тряхнуло, бетонный пол заходил ходуном.
Уже второй день красные долбили берег из всего, что они имели. Артиллерия поначалу стреляла вразнобой, но вскоре снаряды стали сыпаться просто градом. Эстонские пушки отвечали, но редко, а потом и вовсе замолчали. Тоску наводил и непрекращающийся гул многочисленных самолетов, что летели бомбить Таллин.
Сила солому ломит — это осознали все солдаты. Дивизия еще удерживала Нарву, отбивая все попытки красных переправиться, над городом стоял черный дым от многочисленных пожаров. Но силы были на исходе, боеприпасы заканчивались, и получить их было неоткуда.
«Иваны» все лезли и лезли, подгоняемые комиссарами, и гибли, орошая своей кровью синюю воду вечно спокойной здесь, а у города, где шли пороги и стоял водопад, постоянно бурлящей даже в морозы, не желающей усмирять свой бешеный нрав, его любимой Наровы.
Дот снова тряхнуло, от стен полетела крошка и пыль, а солдаты, и без того оглохшие, схватились за уши. Они были обречены и давно это поняли. На том берегу осознали, что форсировать реку невозможно, пока держатся доты, и прекратили бесплодные попытки, несущие только напрасные потери. И принялись за дело всерьез, каким-то образом протащив тракторами целую батарею тяжелых и громоздких шестидюймовых гаубиц.
Два орудия накрыла эстонская артиллерия, но после того как по позициям отбомбились несколько десятков советских бомбардировщиков, батарея навечно замолчала. Оставшиеся две гаубицы красные вывели на прямую наводку и стали безнаказанно расстреливать доты.
С «соседом» было уже покончено — тяжелые снаряды, раз за разом попадавшие в цель, полностью разрушили толстую переднюю стенку, в конце концов чуть ли не выворотив ее.
Теперь наступила их очередь — за этот час молодые парни стали стариками с морщинистыми лицами, с белыми волосами то ли от ожидания смерти, то ли от бетонной пыли. Вначале было просто страшно, потом нахлынул ужас, от которого клацали зубы, а теперь солдат накрыло безысходное отупение с одной только мыслью — скорее бы этот кошмар окончился. Они не могли даже покурить последнюю в жизни сигарету — пыль давно забила глотку и сдирала все нутро, будто ржавым рашпилем.
— Так и подохнем здесь… — прошептал Клатер.
Нет, он ошибался, когда думал, что красные понадеялись на свой любимый «авось». Подготовились, и серьезно. В танкетке, которую обшарили первой же ночью, нашли свежий, только отпечатанный русско-эстонский разговорник. Были там фразы о братстве трудящихся, о счастливой жизни в стране социализма, но были и такие вопросы, что напрочь крушили сладкие напевы советской пропаганды: «Если вы откажетесь отвечать — вас расстреляют» или «Если не укажете, где спрятались враги народа, — будете застрелены». Какая уж тут советско-эстонская дружба…
Глава восьмая
«За что нам воевать?!»
— Здесь была сломлена надменная гордость германского народа…
Андрей ухмыльнулся и откинул челку с носа. Он бы давно ее остриг, так же как и сбрил эти пакостные усики — но делать было нечего, имидж, если использовать новомодное слово, стоит дорого. И к тому же никто не поймет — привыкли фюрера таким видеть.
— Надменная гордость, — повторил Андрей, непонятно почему смакуя это слово. Французам в скромности не откажешь, как размахнулись. Он стоял у знаменитого вагона маршала Фоша, в котором 11 ноября 1918 года было подписано перемирие, поставившее точку в Первой мировой войне, которую правильнее назвать бойней.
— Нет, не точку, а многоточие… — прошептал Родионов. — Точку будем ставить сейчас.
Действительно, разоружив Германию, союзники сразу навязали Версальский мир, стремясь максимально ослабить вчерашнего противника. Немцам запрещалось иметь достаточно сильные армию и флот, низведя на уровень второстепенных держав.
В пользу Чехии и Польши были оторваны значительные куски территории, на которых немцы жили столетиями, — пять миллионов человек были принесены в жертву интересов союзников. А чудовищная контрибуция должна была окончательно обессилить страну, фактически превратив ее в колонию победителей.
И это еще не все — французы и англичане предали Россию, фактически сдав ее большевикам. Две самые сильные державы континента были устранены. Но, как говорится, недолго музыка звучала, недолго фраер танцевал. Для французов наступила расплата, для англичан она придет позднее.
Андрей представил, как грызли ногти французские политики в конце мая, вспоминая безотказный «паровой каток» русской армии, много раз выручавший их в ту войну. А нечего вам, месье, слезы лить, сами в своей эгоистичности союзника погубили!
Вначале он хотел загнать французскую делегацию в этот самый вагон и там зачитать им условия перемирия. Предельно жесткие, написанные злорадствующим Кейтелем на пару с Риббентропом. Эти два гуся, люто ненавидящие друг друга, постарались на всю катушку, и Родионов убедился, что ничто так не сближает людей, как один общий враг, вернее, глумление над поверженным противником.
Если отбросить первые предложения, в которых отдавалось должное сопротивлению французской армии, то условия перемирия были предельно жесткими — север и запад страны занимаются германскими войсками, французская армия разоружается, солдаты и офицеры остаются в плену, и прочее, прочее, прочее, типа занятия железных дорог.