Чтение онлайн

Сделав паузу, он проскандировал последнее слово, слово, которым изводил себя уже не менее часа:

—…пу-та-лась!

Кейт, не проронив ни звука, взяла шляпу, подошла к зеркалу и стала надевать ее.

— Не воображай, что я тебя выпущу! — прокричал он. — У меня, пожалуй, есть право не позволить своей жене шататься по ночам.

— У тебя по отношению ко мне нет никаких прав, и мне казалось, что ты это уже понял.

— Не понял и не пойму. Я могу не приходить к тебе в постель, могу согласиться на то, чтобы ты воспринимала меня как пустоту, считала тем, кем тебе нравится, но ты же не можешь быть настолько лицемерной, утверждая, что наш договор давал тебе право изменять мне!

— Я этого не утверждаю, — пожала плечами Кейт.

— Так где ты была до часу ночи?!

Она взглянула на него с невозмутимым спокойствием.

— Мне не хочется отвечать тебе на этот вопрос.

— Ах так!

— Ты можешь только спросить меня, изменила я тебе или нет. Если задашь такой вопрос, то получишь отрицательный ответ: нет, не изменила, и это все.

— И ты хочешь, чтобы я тебе поверил?

Кейт улыбнулась, оттого что это позабавило ее.

— О, нет, вовсе нет. Не думаю, что существует на свете что-то, что меня бы интересовало меньше, чем твоя вера. Мне это совершенно безразлично.

— А вот мне не безразлично! — крикнул он. — Мне нужны доказательства!

— Ты смешон. Если они нужны тебе, так ищи.

— Они есть! Хитростью отправляешь меня в театр, а сама тотчас же уходишь. Куда? Наверняка на условленное ранее свидание с мужчиной и возвращаешься после полуночи. А в каком состоянии?! Взволнованная, разгоряченная, полыхающая! Может, станешь возражать?

— Вовсе нет. Я с удовольствием соглашусь.

— Итак, разве это не доказательства? Не это ли неопровержимые доказательства, тем более, что я знаю, с кем ты была?! Я должен сказать?

— Мне это неинтересно.

— А была ты с Тынецким! — крикнул он, направив в ее сторону указательный палец осуждающим движением.

— Я бы попросила не повышать голос, — вздохнула Кейт, — если бы не знала, что тебе ничто не напомнит о необходимости соблюдать приличия.

— Мне плевать на приличия, тут идет речь о моей чести!

— Твою честь ничто не компрометирует больше, чем твой собственный образ жизни.

— Ответь мне только на один вопрос: ты была с мужчиной?

— Это не важно. Я скажу тебе только, что не компрометировала твое имя и не изменяла тебе. Если тебе этого недостаточно, то ничем не могу помочь, и в третий раз прошу тебя оставить меня.

Он двумя руками обхватил голову и заныл:

— Ах, если бы я мог верить тебе, если бы мог!..

— Это уже твое дело, — сказала она ровным и спокойным голосом.

— Нет-нет, я был бы наивным глупцом, одним из того легиона смешных мужей, которым наставили рога. Я не могу тебе поверить.

Нахмурившись, он всматривался в нее.

«Мало того, что она изменяет мне, так она еще пользуется сейчас своим превосходством надо мной с холодной жестокостью, умышленно заставляя страдать от подозрений. Какая же она злая, мстительная и лживая», — думал он.

Глядя на нее и не владея собой, произнес:

— Я тебя убью.

Он надеялся увидеть в ее глазах страх, надеялся, что Кейт, по крайней мере, бросится к двери, чтобы бежать, она же спокойно села перед зеркалом и, поправляя расческой волосы, невозмутимым тоном сказала:

— Поверь, Гого, мне бы легче было выдержать это, чем твой крик, вульгарные оскорбления, на которые я обречена, живя с тобой под одной крышей.

— Кейт, почему ты ненавидишь меня?

— Ты ошибаешься, это не ненависть. Это брезгливость и презрение по отношению к тебе!

Он какое-то время молчал, а потом спросил:

— А его… его любишь?

— Извини, но ты задаешь вопросы, которые вправе задавать в исключительных случаях кто-то очень близкий, а не ты, кем являешься и останешься для меня — самым далеким человеком на земле.

— Ты хорошо осмыслила свои слова?

— Несомненно.

— Это значит, что и речи быть не может о налаживании нашей жизни?

— Нашей? Наша давно умерла.

Гого сжал губы и умолк.

«Умерла… Так зачем в таком случае нужно жить мне и зачем ей?»

Он видел перед собой ее прямую спину, ее светлые волосы с золотистым отливом, заплетенные в косу и уложенные в прическу.

«Зачем нам жить?..» — думал он.

Кейт повернулась и сказала:

— Оставь меня, я хочу лечь спать. Неужто ты настолько неделикатен, чтобы не понять это?

Он вытер ладонью лоб и иронично усмехнулся.

— Деликатность… Эх, Кейт, Кейт… Ты требуешь от меня деликатности, когда сама разрываешь, растаптываешь мое сердце. Да, растаптываешь. Мне бы хотелось, чтобы когда-нибудь ты почувствовала такую боль, как я сейчас, чтобы и ты когда-нибудь встретилась с такой безжалостной жестокостью, чтобы и ты клянчила хотя бы толику чувства, а тебе отвечали презрением и равнодушием.

Кейт побледнела. Впервые в жизни пронеслась в голове мысль, что ей пришлось бы так сильно от кого-то зависеть, что она могла бы умолять когда-нибудь о такой толике чувства. Слова Гого прозвучали в ушах как страшное предсказание, как предостережение. На пороге того счастья, к которому шла вслепую, ничего не опасаясь, доверчивая и беспечная, она увидела вдруг разверзнувшуюся пропасть. Она добровольно хотела изменить себе, своим взглядам, своим убеждениям, перечеркнуть свою программу и распорядок жизни. Что за безумие!

Дрожь прошла по всему телу, когда Кейт представила себе сейчас, что когда-нибудь сможет так унизиться, так разрушиться, как Гого, и умолять о толике чувства. Она всегда понимала, что любовь — это рабство, плен, самый худший плен, потому что обрекает на унижения, на постыдный страх за каждую улыбку любимого человека, на глупую ревность, на вечные переживания. И она позволила овладеть этому чувству собой, отдалась этой любви, как только встретила ее, без сопротивления, без борьбы. Как загипнотизированная она шла на встречу с этой любовью, не оглядываясь! Какое безумие!