Чтение онлайн

Уйти от них удалось, только перейдя в транс-, а потом в зачеловеки. Но и сейчас я вдруг ощутил, как пространство вокруг меня начинает капсулироваться. Обволакивает меня, словно липому. Мол, уничтожить не могу, так хоть изолирую, чтобы заразу не разносил.

Как-то надо разъяснить этому образованию, мелькнула мысль, что мы – свои. Вселенная ощутила, что теперь мы всю ее перестроим, звезды и галактики разберем на атомы и соберем совсем другую вселенную – красивую, удивительную и очень сложную. Она сопротивляется всеми темными инстинктами, как всякая малограмотная мать непонятному желанию сына стать конструктором, когда есть прекрасные профессии плотника или столяра.

Когда я запросил энергию на оживление Каролины, последовал молниеносный запрос о кадастре. Я поинтересовался, что это. Строгий женский голос деловой скороговоркой пояснил, что уже составлен полный кадастр всех великих и значительных людей. Это сделано для того, чтобы из-за новых возможностей восстановления из праха не были нарушены основные моральные нормы.

– Что именно? – спросил я, уже догадываясь.

На экране появилось строгое лицо средних лет женщины, отодвинулось, я увидел ее за рабочим столом.

– К примеру, – сказала она, – вы чтите подвиг Жанны Д’Арк и хотите дать ей возможность увидеть мир, за который она отдала жизнь… Но вы такой не один, согласны? Так вот нехорошо, если будет воссоздано несколько орлеанских девственниц. А то и несколько тысяч! Каждый, кого хотят воссоздать, должен быть, так сказать, в одном экземпляре, как и все мы.

Я сказал торопливо:

– Надеюсь, никто не подал заявки на оживление моей жены… почти жены, Каролины. Это не историческая личность. Это женщина, которую я люблю. Она умерла от рака сто лет назад.

Женщина помолчала, я увидел в ее глазах глубокое сочувствие.

– И вы все это время…

– Да, – ответил я. – Все это время.

– Я сейчас проверю, – пообещала она тихим голосом. – И ускорю всю процедуру.

Из окна моего офиса видно, как прямо из земли в считаные секунды поднялся огромный небоскреб в пару сот этажей, безумно красивый, с плоской крышей для посадки вертолетов, бассейном и соляриями. Сквозь стены видно, как, созданная невидимыми наноботами, мгновенно возникла внутренняя обстановка в залах заседания, комнатах для отдыха, кабинетах, тренажерных залах.

На стенах в вазах появились живые цветы, их составить из атомов так же просто, как и стены. В некоторых комнатах запорхали бабочки и птички, тоже живые, одни – из разряда существующих, другие – придуманные дизайнерами. Честно говоря, эти созданные природой не идут ни в какое сравнение с теми, над которыми поработал человек. Но некоторые оригиналы все же предпочитают держать «настоящих», хотя эти настоящие созданы наноботами точно так же, как и мебель, стены, рыбки в аквариуме.

Через огромные окна видно, как в небе застыли нелепые металлические агрегаты, в которых «простые» намерены отправиться в дальние миры… их мы наверняка перестроим раньше, чем они поднимутся по трапу. Я с брезгливой жалостью посмотрел на одну из этих фигур: рослый мужчина в скафандре поднял ногу для следующего шага, левая рука застыла в красивом решительном взмахе, правой гордо держит на сгибе локтя шлем. Взгляд устремлен вперед, нас он, конечно же, не видит, мы двигаемся примерно в сто миллионов раз быстрее, чем он.

Можно бы, конечно, посмотреть, куда они летят, чтобы не трогать там участок космоса: пусть получат то, ради чего летели, но, с другой стороны, так ли уж они заботятся, чтобы не нарушить планы муравьев, жуков или бабочек? Не трогают их, вот и ладно, они ж гуманисты. Вот и мы… эти, гуманисты.

Я услышал зов, дал разрешение, и в комнате появился Кондрашов, веселый, рот до ушей, глаза, как блюдца, подбородок небритый, а под глазами темные мешки усталости. То ли из моды, то ли еще почему, но зачеловеки второго поколения демонстративно держатся старых форм, хотя намного проще бы существовать в виде, скажем, шара.

– Я из фермейской туманности, – выпалил он. – Ты не представляешь, что там темная материя вытворяет!

– А темная энергия? – спросил я.

Он округлил глаза.

– А ты откуда знаешь?

Я усмехнулся.

– Интуиция.

Он покрутил головой.

– Вот уже Вселенную заканчиваем осваивать, а что такое интуиция – все еще не разобрались…

– Седалищным нервом чую, – объяснил я.

– Так у тебя нет седалищного, – обвинил он. – И вообще, откуда у силового поля нервы?.. Эх, а вот у меня есть. Хоть я тоже это… гм, поле. Да еще какое…

– Круглое? – подсказал я.

Он обиделся:

– Сам ты круглый. Но насчет темной энергии угадал. Даже не знаю как. Там идет ее рождение… мы чуть с ума не свихнулись, пытаясь понять, откуда она берется! Целый фонтан, представляешь?.. Каждую секунду рождается сто тысяч звезд, и все ну просто ниоткуда!.. Там даже вакуума нет, там ничего, даже хаоса!.. А она хлещет, будто хляби какие-то прорвало и гэпнуло.

– А что в малом мире?

Он махнул рукой.

– Просмотрели до децей. Ничего, просто ничего!.. Шеф, без тебя там не обойтись. И вообще… ты чего здесь застрял? На простых и простодушных любуешься?

Я оглянулся на небоскреб. За время нашего разговора там возникли еще два, между ними натянули серебристую сеть, сверху уже начали опускаться легкие летательные аппараты.

– Это трансы, – поправил я. – Но ты прав, для нас они тоже «простые». У меня здесь очень важное дело. Очень-очень важное. Не смотри с такой тревогой, я никогда еще не хотел так жить, как сейчас. Просто я хочу закончить одно дело… начатое больше ста лет назад. Но я хочу закончить его один. А потом я прибуду к вам.

Он отступил, сказал настороженно, в коричневых глазах я видел любовь и тревогу за всемогущего шефа.

– А помните, как мы были людьми?

Я без труда вспомнил все ощущения несвободы, когда находился заключенным в хрупком человеческом теле, таком ограниченном, слабом, с ничтожными ресурсами.

– Все помню. Скоро приду.

– Будем ждать.

– Я приду не один, – сказал я загадочно.

Он исчез, я видел, как он через мгновение появился в месте, которое раньше было Крабовидной туманностью, а теперь там энтузиасты распылили материю ровным слоем и устроили полигон для испытания дробных измерений. Мы привыкли к трем, знаем четыре, можем представить пять и даже шесть, но наибольшие сюрпризы, оказывается, таят дробные. В том же трехсполовинном измерении неожиданностей гораздо больше, чем в четырехмерном или даже семимерном…