Товарищ ЭПРОН
Шрифт:
Мы, водолазы, часто не замечаем красоты морского дна. Под водой всегда спешим работать и еще на борту определяем, как поскорее добраться до места. На грунте обычно думаем профессионально: сегодня некогда, успеем насмотреться, ведь вода от нас никуда не уйдет. Наверное, так же прежде рассуждал и Костюков, так же ворчал, надевая грузы, ругался, когда приходилось выполнять в темноте тяжелую работу. А сейчас он как бы все заново увидел. Правильная есть поговорка: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем».
Я обошел вокруг судна и тоже заложил свою шашку, но уже с другого борта. Нечаянно отколупнул воск, которым заливают заряд, и, вместо капсюля, увидел обструганную палочку… «Неужели перепутали?»
Со всех ног бросился к шашке Костюкова. Отковырнул с нее воск и вижу: тускло поблескивает никелем настоящий боевой капсюль. Оглянулся на Костюкова, а тот, зацепившись одной рукой за медное кольцо корабельного иллюминатора, покачивается от хохота, будто его подшибает подводное течение. Опытный водолаз не дал себя провести и сам сыграл со мной шутку.
Все еще вздрагивая от смеха, Костюков направился к подъемному трапу. И вдруг упал. Сердце у меня сжалось: подвела все–таки беднягу нога! Я больше не сердился на него и поспешил на помощь. А Костюков уже сам встает, прижимая к груди трепещущую камбалу. Чтобы поймать эту скользкую рыбу, надо быстро на нее упасть.
Радостный поднялся Костюков на трап с живым подводным трофеем. Он принес эту рыбину в ларек и показал Сюньке, а тот сказал: «Эге, мы назовем наш будущий ресторан «Рыжая камбала». Успех будет обеспечен!»
Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба столь разных людей, как Сюнька и Костюков, связанных лишь случайно друг с другом жизненными обстоятельствами. Но неожиданно грянула Отечественная война, и Сюнька в первый же день вражеского налета, обокрав ларек, исчез из родного города. А Костюков мужественно защищал Одессу в одном из военных отрядов. Во время бомбежки ему оторвало ступню левой ноги; подбежали санитары и стали утешать: «Сделают протез, не горюй!»
— А я его и потерял, — сказал Костюков, — как хорошо был сделан!
Костюкову починили протез, и он вернулся в строй.
А Сюнька больше не появлялся в Одессе. Ходили разные слухи. Одни говорили, что он пристроился где–то к рыбакам, другие — что он отбывает наказание. А потом и эти слухи прекратились.
Так и пропал бесследно когда–то знаменитый черноморский пират, по прозвищу Сюнька.
2. Колыбель ЭПРОНА
На дне голубой Балаклавской бухты всегда холодно, даже в самый жаркий день. Водолаз, спускаясь сюда, надевает под костюм толстое шерстяное белье: свитер, зимние брюки, длинные чулки, меховые ноговицы и вязаную теплую фуфайку. Дно тут гладкое. Это не евпаторийский рейд, где в густых водорослях застревают торпеды. Балаклавский грунт на глубине прибит водой, как мостовая. Здесь не так быстро гниют деревянные суда, не обедают барабульки, скумбрии и медузы — дно выстлано чистой темной галькой и посыпано крупнозернистым песком.
Мы, молодежь, проходили в этой бухте тренировочные глубоководные спуски. Феоктист Андреевич Шпакович, он же Дед Архимед, — начальник инструкторского класса водолазного техникума — говорил нам: «Вы должны испытывать свой организм под разными давлениями, как скрипач тренирует на скрипке свои пальцы». Вместе со Шпаковичем наблюдал наши спуски врач Константин Алексеевич Павловский — первый эпроновец, который когда–то искал здесь «Черного принца». Ведь Балаклавская бухта — место рождения ЭПРОНа!
Сперва мы шли близко к берегу, высоко поднимая тяжелыми калошами легкий илистый дым. Потом удалялись все глубже и глубже. Огромные камбалы лежали перед нами, как лопаты без ручек. На большой глубине, где плотная вода обступала со всех сторон, наши движения делались замедленными, плавными, как во сне. Тут уже нельзя было похлопать в ладоши — их не слышно, будто они из ваты, и не свистнуть — губы шевелятся, а звука нет. Здесь всегда полная тишина.
Тут–то мы и обнаружили подводный погреб. В Крымскую войну 1854 года неприятельские корабли хотели проникнуть в Балаклавскую бухту с моря через каменное горло, но здесь их застигла буря. Стоял беспокойный ноябрь. Часть судов пошла на дно бухты, а многие погибли от русских пушечных ядер.
Французский военный парусник «Ришелье» привез тогда для офицеров своей эскадры несколько ящиков дорогого виноградного вина. От парусника мы нашли только обломки. Бутылки лежали глубоко в песке. Курсант Рудик даже сперва не догадался, что это вино. Бутылки были особенные, пузатые, толстого тусклого стекла. Когда он сообщил с грунта о своей находке, наш кок крикнул:
— Ура! Неси сюда! Ко дню рождения Феоктиста Андреевича приготовлю именинный пирог — тесто со столетним вином!
Но глубоководный погреб оказался замкнутым на заколдованный замок. Бери вино в руки, любуйся сколько хочешь, а вынести не смей.
— Чего же ты не принес? — спросили мы Рудика, когда он поднялся из воды с пустыми руками.
— А ты сам попробуй достань?
Пошел на грунт другой курсант и тоже вернулся ни с чем. Наступила моя очередь.
— Смотри там, осторожнее обращайся! — шепнул мне Рудик.
— Почему?
— Увидишь сам.
«Что за ерунда!» — подумал я.
И вот я на грунте, иду, ищу бутылки. Воздух едва бормочет в шлеме. Двое качалыщиков уже не в силах были вращать помпу. Еще несколько человек ухватились за ручки маховиков…
Эту глубину не в силах просматривать даже самый дальнозоркий баклан, что терпеливо сидит и покачивается на красном буйке возле водолазных ботов. Прожорливый хищник все время наготове. Свесил, как гирю, свой чугунный нос и бултых под воду за кефалью! Лакомка. Ему подавай только вкусный сорт рыбы!
Цвет воды тут я увидел такой, что никак его сразу не определишь. У мыса Тарханкут, тоже в Черном море, там, например, дно красное и вода отсвечивает малиновым цветом.
В Финском заливе серый и свинцовый цвет воды.