Тьма
Шрифт:
– Слушай, мать. Кончай ты с этими табуретками! – крикнул Толик. – Ничего, как видишь, тут нет. Даже могила исчезла…
– А может, и не было никакой могилы? – неуверенно предположила мамаша.
– Да ты что! Как это не было? – вытаращился на мать Картошкин.
– Очень просто. Приснилось нам все.
– Ну, ты даешь! Приснилось… Всем одновременно, что ли? Тогда и сейчас снится?
– Снится, не снится… Не знаю. Могила-то куда делась?!
– Загадка! – с выражением произнес Толик. – Ладно, – продолжил он. – Пойдем отсюда. К народу пойдем. Нехорошо отбиваться от коллектива. Тем более и новый мэр с нами. Сочтут за отрыв от масс.
– Послушайте, а что делать с этой теткой? – вдруг вспомнил Иван.
– С какой теткой? – спросил Толик.
– Да с той, которую на тачке возят, как там ее… некрасиво получается. Ну, поглумились… Может, так и нужно, коли виновата. Но, по-моему, достаточно. А то мы ей же и уподобляемся. Она народ порола, а мы за это ее в голом виде по городу таскаем, на позор обрекаем.
– И бесчестие, – глубокомысленно изрек Картошкин.
– Поэтому предлагаю ее отпустить, – твердо сказал Иван. – Пускай идет восвояси.
– А ты знаешь, что она – жена нашего бывшего сотоварища майора Плацекина? – спросил Толик.
– Да какая разница, чья она жена. Довольно человека мучить!
– Так пойди и освободи, – предложила мамаша.
– И освобожу… – И Иван скорым шагом направился в тот участок кладбища, на котором раздавались веселые голоса.
– Нет, не наш он человек, – заметил Славка.
– Не наш, – подтвердил Валька.
– Дураки вы! – заметила мамаша, сплюнула и пошла прочь.
И компания двинулась следом.
Плацекин быстрым шагом спешил в сторону кладбища. Следом едва поспевал шустрый завхоз Кузьмич. Он что-то быстро и горячо бормотал, однако майор его не слушал. Он думал. В душе Плацекина бушевали противоречивые чувства. Мысленно он представлял телеса своей супруги, сидящей на тачке, и это незримая картина вызывала в нем ослепляющую ярость. Конечно, Людка – далеко не ангел. Конечно, она захватила власть в городе самым подлым маневром, конечно, она ввела военное положение и приказывала арестовывать и пороть людей, но ведь она человек, и притом женщина. К чему же такая жестокость! Но, кроме ярости, в нем проснулось злорадство. И злорадство вполне объяснимое. В последнее время Людка совсем потеряла всякое чувство меры. Ладно бы делала карьеру да помалкивала. Но ведь она его лично ни в грош не ставила. Что ни слово – пренебрежительный тон, насмешка, а то и откровенная издевка. Людка думает, он не знает, что она путалась с начальником тюрьмы… да мало ли еще с кем. И вот теперь она поплатилась за собственную самонадеянность и глупость.
Но Даша!.. Его несчастное дитя, ставшее при живых отце и матери почти что сиротой. Дом – полная чаша, а она шатается по чужим людям, живет в притонах, льнет к проходимцам. Почему так? А потому, что до ребенка родителям, особенно матери, нет никакого дела. Кормя Дашу хорошей едой, обеспечивая ее лучшей одеждой, которую только можно достать, удовлетворяя любое ее желание, они просто забыли о том, что она не говорящая кукла, а человек. Причем находящийся в том возрасте, когда больше всего требуется любовь и сердечное участие. И вот теперь приключился такой конфуз. Как перенесет Даша позор, нежданно свалившийся на голову матери, а значит, и на нее?
«А может, пристрелить Людку, и дело с концом, – возникла в сознании шальная мысль. – Пристрелить, а потом себя… Даша станет тогда настоящей сиротой. И что будет дальше? Нет, нельзя, нельзя… Это вообще для нее смерти подобно. Ведь девчонка, совсем девчонка!..»
– Ты говоришь: сгущенным молоком ее вымазали? – спросил Плацекин у Кузьмича.
– Так точно, – подтвердил Кузьмич.
– А где они взяли молоко-то это?
– Так сама Людмила Сергеевна им его и выдала.
– Это как же?
– После ливня вчерашнего, все, кто жилья лишился, пришли к зданию администрации с целью, значит, переночевать, – стал рассказывать старик. – Пришли, значит, а там заперто. Никому нет дела до бедолаг. Картошкина Дарья говорит: ломайте замок. Ну, сломали, зашли в администрацию и там расположились. А утром ваша супруга пожаловала. И давай на них, на погорельцев… или как там их назвать, орать. Кто, мол, позволил?! По какому праву?! То да се. Ну а те тоже зашумели, а больше всех Дарья. Говорит, мы пострадавшие от стихии. Где же нам было размещаться, коли мы жилья лишились? А один дед попросил материальную помощь. Людмила Сергеевна приказала мне принести из кабинета банку со сгущенкой и выдать этим… Я так и сделал.
– А банка-то откуда взялась? – спросил Плацекин.
– С молочного завода принесли.
– Ага, взятка, значит.
– Уж не знаю. Только Людмила Сергеевна ее уже есть начала.
– Как есть?!
– Очень просто. Открыла и ложкой…
– Ну и ну!
– Вот и Картошкина возмутилась. Лейте, говорит, на нее. А перед этим они подрались…
– Подрались?! И кто кого?
– Супруге вашей досталось.
– Так ей, сучке, и надо! Допрыгалась б… Ну а потом?
– Одежку с нее содрали, облили, значит, сгущенкой и на улицу выволокли. А там поймали этого казачишку Горожанкина и с ним тоже учинили… Только не молоком его мазали, а, кажись, дерьмом. Порол ведь…
– Н-да. А дальше?
– Дарья Картошкина незамедлительно собрала митинг на площади народных гуляний и рекомендовала избрать новым главой города незнакомого парня. И избрали варяга, за милую душу.
– А на кладбище чего они делают?
– «Новая метла» им давай лапшу на уши вешать. Мол, сделаю Верхнеоральск процветающим городом за счет туризма. Только порядок нужно навести, и заживете, как никогда не жили.
– Нью-Васюки!
– Чего?
– Ничего. Ври дальше.
– А начнем, говорит, со старого кладбища. Объявляю субботник по благоустройству территории.
– Все понятно. Ну, дай им Бог… А Людку я сейчас у них отобью.
– Поаккуратнее бы нужно. Их много.
– А у меня вот что есть. – С этими словами Плацекин извлек из заднего кармана пистолет и повертел его перед носом Кузьмича. Тот в сомнении покачал головой, но промолчал.
Когда они достигли кладбищенских пределов, Плацекин поразился царившему здесь веселью. Народ резвился, словно дело происходило не на месте вечного покоя, а на площади народных гуляний в пасхальный день. Слышны были смех, громкие возгласы, люди весело перекликались друг с другом. И в то же время работа на кладбище кипела. Вырубались чрезмерно разросшиеся кусты сирени, акации и шиповника, выкашивались серпами заросли сорных трав и бурьяна, по возможности выравнивались и посыпались песком дорожки. Подобного энтузиазма Верхнеоральск не видывал со времен социалистических субботников.