Тевтонский Лев
Шрифт:
Взвились к потоку факелы, пленники инстинктивно попятились, женщины прижали к себе захныкавших детей.
Заложив руки за спину, тессарий гнусно ухмыльнулся и, кого-то высмотрев, указал рукой:
— Ты!
— Я, господин?
— Да ты, ты… Хотя нет, погоди-ка… Ты слишком стара… а впрочем… Выходи!
— Но…
— Выходи, или мы убьем твоего ребенка, а всех вас спалим!
Возмущенный Виталий шагнул было вперед, но ему не дали даже рта раскрыть — ударили с ходу концом копья в грудь, да так, что едва не сломали ребра!
Аспирант отлетел к стенке и скрючился, причем кто-то из галлов еще прижал его к земле, видно боясь, что чужак накличет неприятностей.
— Ты! И ты! — С видом опытного работорговца тессарий продолжал выбирать женщин.
— И вот эту… вон ту… — радостно оскалился другой легионер, помоложе, с высохшим, словно у старой воблы, лицом.
— Нет, Коморий. — Обернувшись, сержант погрозил ему кулаком. — Этих нельзя.
— Да почему же?
— Показать тебе? Эй, девка!
Юная девушка несмело вышла на середину. Из глаз ее потоком текли слезы.
— Не реви! — ухмыльнулся Луций. — Мы ничего с тобой не сделаем… А ну-ка, держите ее, парни…
Нагнувшись, тессарий одним движением разорвал на девчонке одежду и, засунув руку в промежность, осклабился:
— Так я и думал — девственница. Ты знаешь, Коморий, сколько она стоит?
— Да разве мало сейчас будет рабынь?
— И насколько она упадет в цене, после того как мы ею попользуемся? Чего они будут после этого стоить? Ты настолько богат, Коморий, чтобы перечить нашему оптию?
— А-а, так это оптий приказал.
— Ну да, он хорошо умеет считать денежки. Что пригорюнился, друг мой? Возьми лучше мальчика, клянусь, они ничуть не хуже!
— Мальчика? — Коморий прищурился. — А что ж, и возьму, может!
— Да вы что творите-то? — Аспирант снова вскочил на ноги.
— Опять этот? — Тессарий нехорошо ухмыльнулся и махнул рукой. — Ну, надоел! Кассий, Сергий, Тит! Тащите его на конюшню да хорошенько выпорите. Я вам даже свою плетку дам.
— Неужто сам не примешь участия в экзекуции? А, господин тессарий?
— Может быть, и приму… — гулко хохотнул Луций. — Но сперва женщины! Говорят, жительницы Бракатой Галлии такие обворожительные, куда лучше нарбонок. Правда, я пока что-то этого не заметил. Может, не на тех смотрел? Да, и вон ту красавицу прихватите… Вон в том углу, с малышом… Да куда вы ребенка-то тащите, бросьте его, дурни!
— Так ты же сказал «с малышом», господин тессарий!
— О боги… На что мне ее малыш? Женщину, женщину тащите… Да! И этого — на конюшню, живо!
Виталий и опомниться не успел, как его уже подхватили под руки, поволокли, по пути умело отоварив по почкам, так что молодой человек принялся хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
Конюшней служил расположенный неподалеку сарай — длинный, глинобитный, заваленный навозом и сеном. С хохотом бросив пленника в навоз, римляне закрыли ворота снаружи на засов. Приводить приговор в исполнение немедленно никто не рвался, слава богу, несмотря на приказ сержанта.
У воинов имелось занятие поинтересней: уже слышался женский визг, затем плач, потом хохот… Причем они так торопились принять участие в развлечениях, что даже не связали Виталия. Расслабились, так сказать, аж службу забыли. Вот уж нагорит им от легата…
Сплюнув, Виталий поднялся на ноги и прислушался к собственным ощущениям. Губы были разбиты в кровь, в боках саднило, однако ребра не сломаны и почки не отбиты — хоть одна хорошая новость за этот день!
Брезгливо смахнув с себя прилипший навоз, аспирант в задумчивости оперся локтем о стенку и вдруг почувствовал, что опора прогибается и подается назад. Ну конечно! Плетеная лоза, обмазанная глиной — вот и вся стена. И как только здесь зимой кони не мерзнут?
Притихнув, Виталий прислушался, выждал секунд пять, а затем начал осторожно ломать стену. Пришлось повозиться, хоть плетенка поддавалась довольно легко, но глина отваливалась слишком большими кусками, с шумом падая под ноги. Это было опасно — могли услышать.
Молодой человек действовал осторожно, сбивая в кровь ногти; если поблизости раздавались шаги или голоса, он совсем прекращал работу, выжидал, чтобы чуть погодя начать снова.
Вот наконец дыра стала достаточно большой, чтобы можно было пролезть. Он уже опустился на четвереньки, как вдруг рядом, за стенкой послышались какая-то возня, ругательства, истошный женский визг.
— Ори сколько хочешь, тварь! — злорадно произнесли по-латыни. — Никто тебе не поможет!
— Нет, пусть заткнется! У меня уже заложило уши… Кому говорю, заткнись!
Донесся звук ударов и стон:
— Нет, нет… не надо…
— А ну-ка, разложим ее поудобнее… Руки, руки держите.
— Я же говорил, лучше связать!
— Ничего, никуда она от нас не денется! Ишь, какая стройненькая… а грудь-то, грудь! Вы только потрогайте, парни!
И снова вопль — крик ужаса, ненависти и боли.
Крик резко оборвался, послышались довольное сопение, сладострастный стон и приглушенный хохот.
— Ну хватит, хватит, Бовис, теперь моя очередь.
— Успокойся ты, всем хватит.
— Друзья, а может, привести еще одну девку?
— А где ты ее возьмешь? Отнимешь у оптия или тессария?
Похоже, за стенкой еще кого-то насиловали.
— Что-то скользко здесь, да и холодновато. Может, к костру подадимся? Там как раз и сено, и лапник.
— Ага, и желающих полно. Вон, сидят, облизываются.
— Да ну… Они носами клюют давно.
— Ладно… Тут и в самом деле скользко. Эй, Фабий! Кому говорю? Ишь ты — увлекся…