Чтение онлайн

– Да, милорд.

– Это – только ваше задание, Грэйн.

«Ну так и есть! – ей нестерпимо захотелось вдруг помочиться. – Кровь Морайг… да ведь это же – заговор! Нет… быть того не может…»

Но способ проверить это невероятное подозрение был. Отличный надежный способ.

– То есть, – медленно проговорила она. – На людей эрна Оринэйра я рассчитывать в этом дельце не могу?

– Более того, моя эрна, – Конри понизил голос, не скрывая угрозы. – Если вы впутаете в это Оринэйра и его людей, я сочту это изменой. Найдите для меня эти бумаги – и всю подноготную их владельцев, сколько бы их ни было. И неважно, как много времени это займет.

Отвратительные мурашки пробежали по хребту ролфийки. Да, вот оно, подтверждение. Только в одном случае шеф разведки Ролэнси не станет науськивать свою Свору на такую желанную дичь – когда жаждет эту дичь для себя, а не для Хозяина… А если вспомнить, как звучал приказ Вилдайра Эмриса… Конри – предатель? Верный пес Вилдайра не такой уж и верный?

«Я буду самой глупой сукой в Своре, если упущу такой шанс», – подумала Грэйн, а вслух сказала:

– Если… когда я найду эти бумаги…

– И их владельца!

– Да, милорд, я поняла. И владельца. Так вот, когда я их найду – что мне делать дальше?

– Манускрипт и все, кто имеют к нему отношение, должны попасть сюда. Ко мне.

– А что с агентом?

– На ваше усмотрение, Грэйн. По большому счету, он не так уж ценен. Если Святоша начнет вам докучать после того, как вы все исполните, избавьтесь от него. Но до того – берегите, будто родного брата.

– У меня нет братьев, мой лорд, – сухо напомнила она.

– Я знаю, – ухмыльнулся Конри. – У вас и наследников других нет, кроме вашей младшей сестры. Не хотелось бы передавать права на владение священными эйрами Кэдвена ее мужу, как бишь его там?

– Ир-Кейлен, – искренне поморщилась Грэйн.

– Не переживайте так, моя дорогая. В случае вашей гибели или неудачи поместье отойдет казне.

– Это… очень утешает, милорд, – хмыкнула она. – Но боюсь, что нет. Я, видите ли, озаботилась составлением завещания.

– Весьма предусмотрительно с вашей стороны. Но завещание будет иметь силу лишь в случае вашей смерти. Волеизъявление осужденных трибуналом аннулируется, а их владения – конфискуются.

– Я помню, – ровно отозвалась Грэйн эрна Кэдвен.

– Я рад, что помните. Ну, что ж. – Лорд-секретарь зевнул и потянулся. – Смотрите-ка, начинает светать! Курьерский корабль ждет только вас, эрна. Отправляйтесь. Все необходимое для путешествия уже доставлено в вашу каюту на «Дерзкой».

– Но…

– Вас держат в Эйнсли какие-то дела? – выгнул бровь Конри.

– Нет, – понятливо покачала головой Грэйн.

– Экипаж для вас уже у подъезда. Пусть Локка и Морайг подарят вам улыбку удачи воинов, эрна Кэдвен. Я помню о вас, Грэйн.

– И я помню о вас, милорд.

Все люди лгут. Себе и другим, ближним и дальним, врагам и друзьям. Это может быть обычная недоговорка по пустяковому вопросу, или благая ложь во имя милосердия, или льстивое преувеличение, или самое настоящее мошенничество. Люди начинают врать еще в колыбели и с каждым годом жизни совершенствуются в этом искусстве. В чем-то другом – так нет, а умение лгать шлифуют изо дня в день неустанно, без напоминаний. Младенчик мгновенно уловит миг, когда его хныканье принесет и материнскую ласку, и сладкий пирожок, и внимание родни. Дитя быстро смекнет, кому прочитать стишок, а кому услужить, чтобы пожалели и простили шалость. И вина за сломанную игрушку частенько падает на невиновного. А дальше – больше. Девица подводит глаза и вяжет губы бантиком, обманывая относительно кротости своего нрава. Юнец разглагольствует о любви, лишь бы добраться до нижних юбок барышни. И стоит ли пересказывать все байки про мужей-врунов и жен-лгуний? Мы улыбаемся недругу – разве не ложь растянула уголки наших губ? Мы злословим за спиной, а в лицо льстим – что же это? Лгут короли и министры, послы и купцы, врут матери и отцы, любовники друг другу, привирают ветераны битв и летописцы. И что есть искусство, если не Великая Ложь, парчовым покровом прикрывающая неприглядную жизненную правду? Да и сама история… О, вот самая пошлейшая из врунишек, почище портовой шлюхи, рассказывающей каждому матросику, что он у нее второй. Победитель притопнет ножкой, насупит бровь или даст несколько круглых чеканных кусочков золота, и – пожалуйте! Самые наглые, подлые и гнусные враки нарекут Истиной.

Люди лгут. Не врут только вещи. Это знает каждый из детей Шиларджи. Меч, прославленный в веках как оружие непобедимого героя, честно поведает, сколько раз ударили им в спину другу, и скольким родичам перерезали глотку блестящим лезвием, и сколько раз герой драпал без оглядки, тоже расскажет сталь. Потому что меч чист и невинен, потому что он только меч. А прялка вдруг споет о силе и несгибаемости под ударами судьбы простой крестьянской семьи. И выдолбленная из грушевого чурбачка чаша окажется хранительницей истории о подлинном милосердии и скромном подвиге обычного травника. Хочешь узнать правду – спроси вещь, говорят шуриа.

Поэтому как бы хмур и недружелюбен ни показался хозяин шхуны, на которой Джона приплыла в Индару, но «Летучая мышь» честно призналась, что ее шкипер Рульв по прозвищу Морской Котик – добросердечный труженик, раз в жизни прельстившийся легким заработком и уже закаявшийся брать хоть лейд из рук эсмондских наемников. И ничего дурного он не смог бы беззащитной женщине сделать – натура такая незлобивая. Теперь вот клянет свою дурацкую удачу, корит себя за сыновний плен на Шанте и гадает, останется ли от мальчика хоть пригоршня косточек, чтобы похоронить в родной землице.

Всю дорогу, а это почти пять дней, Джона просидела в крошечном загончике, где-то в недрах шхуны. Грызла сухарики и очень экономно пила отвар из трав, поддерживающий силы. Благо миниатюрность шуриа подразумевает и малую потребность в пище. И слушала бесконечную повесть шхуны – про косяки сардин и сельди, плетение сетей, переменчивые ветра и бурные волны, про каждого из ступавших на палубу моряков, их характеры и поступки. Попутный ветер гнал «Летучую мышь» в Эббо, не иначе, сама Хела-Морайг надувала ее паруса. Джона, прислонившись спиной к переборке, дремала и видела сны, в которых она сама была и кораблем, и рыбой, и волной, и шквальным ветром. И даже Порог она не перешагивала, а переплывала, точно сказочная морская змеедева, взмахнув ажурным хвостом и плавниками. Мысли о будущем прятались на самом дне, в жестких скорлупах, и точно так же, как настоящие жемчужины, не торопились даться в руки неумелого ловца. К счастью или к горю, но Джойана Алэйя была из тех людей, которые предпочитают ожерелью из жемчужин-мыслей, которыми является книжная вычитанная премудрость, самостоятельно нырять в житейские волны и там во тьме и страхе искать свои драгоценности ума. Пусть кривенькие, пусть не такие блестящие, пусть никого они не сразят совершенством, но свои, политые потом и кровью, родные. Да и жить так интереснее и веселее. Вот и сейчас, надежно пристроив детей под крылышко к Вилдайру и его Княгиням, Джона со всей шурианской неутолимой страстью к приключениям рванула им навстречу в буквальном смысле под всеми парусами.

В Эббо остались кое-какие связи, да и деньги, вложенные в тамошний банк, наверняка на месте. Там же, по словам Аластара, оборвалась ниточка, связывающая архив Гарби с ролфийскими манускриптами. Да и вообще эта бывшая провинция Империи Синтаф частенько становилась перекрестком многих дорог, как человеческих, так и мистических. Наверное, потому, что когда-то давным-давно именно здесь находилось священное для всех детей Шиларджи место – Лунный Холм. По преданиям, когда самые первые шуриа на своих пирогах достигли берегов Джезима, а в дороге их изрядно потрепал шторм, то высадились они именно тут. Джезим встретил переселенцев неласково – дождем и ветром. Измученные, они расположились на ночлег под холмом, собираясь на следующий день вернуться, но за ночь на вершине выросла яблоня, и то был знак, ниспосланный самой матерью Шиларджи. Красивая сказочка, которую Джона еще несколько дней назад рассказывала на ночь Шэррару, а ей – Элишва, а той – бабка, и так до самого первого колена. Сказочка, конечно, но отчего-то, стоило показаться на горизонте серо-коричневой полосе Индары, как у шуриа защемило сердце. Вот же он – Лунный Холм – плавная, как волна, возвышенность, напоминающая изгиб полного материнского чрева.