Чтение онлайн

Сузанна задумалась над тем, как Гарри Сполдинг вообще относился к так называемому прекрасному полу. Ей было известно, что подруга Сполдинга бросила его то ли в Марселе, то ли в Римини — словом, сразу по прибытии в Европу. Но вот сейчас Сузанне пришло в голову, уж не было ли дело ровно наоборот. Основания? Лишь тот пещерный взгляд, который Сполдинг адресовал Джейн Бойт на снимке совещания с американскими банкирами, которых пригласило в Ирландию правительство де Валера. Не было ли здесь повода для каких-то трений между Сполдингом и Коллинзом? Что, если он подкатил к Джейн с непристойным предложением или сделал жертвой одного из своих розыгрышей? Коллинз славился рыцарством, немедленно вступался за женщин, если усматривал некое оскорбление. Имелось пять-шесть зафиксированных историей инцидентов, когда Коллинз, не раздумывая, бросался на защиту поруганного женского достоинства. Самым знаменитым был случай, когда он чуть было не разбил нос лорду Биркенхеду на приеме в Лондоне по случаю мирных переговоров в 1922 году, вообразив, что тот нанес обиду Хейзл Лейвери, хозяйке дома.

Но это не играет роли, верно? Чем сей факт может помочь Мартину с отцом, если они угодят в переделку на море? Все же Сузанна сочла, что добилась кое-какого прогресса в отношении Гарри Сполдинга. Накапливались подробности, перед глазами потихоньку проявлялась картинка. Вместе с тем придется дождаться завтрашнего дня и встречи с иезуитом в Нортумберленде, прежде чем можно будет рассчитывать на серьезную подвижку.

Поиск в архиве «Дейли пост» дал лишь еще один кусочек сведений о Гарри Сполдинге. На сей раз речь шла о крошечном сообщении на второй странице новостей:

Интересно. Буквально за несколько недель героический яхтсмен, превозносимый за свое спортивное мастерство, опустился в глазах публики до простого плейбоя. Неужели его поведение было столь декадентским? Презрительность буквально сочилась с газетных страниц. Создавалось впечатление, что человек попросту не владеет собой.

Напоследок Сузанна отыскала ту статью, которую уже показывала Мартину несколько месяцев назад: там рассказывалось об освобождении Джейн Бойт из-под стражи. Она распечатала текст и сравнила снимок с той фотографией Джейн, где она в костюме авиатора стояла на пляже между братьями Жиро. Одно из этих изображений было сделано при счастливых и благоприятных обстоятельствах, другое же, в сравнении с ним, напоминало кадр, тайком вырванный из мрачной киноленты. Джейн смотрелась по-прежнему шикарно и на втором снимке: отлично одета, невероятно привлекательна. Но радость жизни исчезла с ее лица. Сузанна шестым чувством понимала, что нехватка прежнего озорства и нахальства, которые были ранее столь свойственны Джейн, объяснялась не только неприятностями ареста. Женщину, вращавшуюся на политических орбитах вокруг Майкла Коллинза, не запугаешь двадцатичетырехчасовым сидением в ливерпульской каталажке. Джейн была слишком цельной натурой — неунывающая, целеустремленная. Но что-то с ней случилось. Беззаботная искательница острых ощущений, запечатленная в летном костюме, перенесла какое-то ужасное испытание, результат которого оказался крайне мрачным и удручающим.

На борту «Темного эха»

В первые сутки после выхода из Саутгемптона мы отлично вписались в график. К закату яхта преодолела приличную дистанцию от западного побережья Ирландии — последнего перед Америкой куска суши, который остался смазанным пятном над сверкающим морем за кормой. Я стоял у штурвала. Отец расположился на палубе рядом, изучая карту в наступающих сумерках. Развернутый лист он закрепил по углам монетами, перочинным ножиком и латунным карманным компасом и был полностью погружен в дело, не замечая мой пристальный взгляд. Люминесцентное сияние опускавшегося солнца делало его похожим на стареющего киноактера, залитого светом дугового софита. В толстом свитере, с растрепанной ветром шевелюрой и глазами изумрудного цвета под стать епитрахили, в которой Делоне освящал лодку, он выглядел великолепно.

Внешний вид отца не раскрывал всей правды, и вот почему я разглядывал его с таким вниманием. Перед вояжем мы оба прошли обязательную диспансеризацию. В моем случае, подозреваю я, это было пустяшной формальностью, чего нельзя сказать про отца. Богатые люди могут позволить себе рисковать, однако когда риск носит физический характер и принимается по собственному почину, страховщики относятся к таким вещам крайне настороженно. У меня ничего серьезного не обнаружилось, за что, наверное, следует благодарить отца, когда ты занимаешься боксом и позволяешь себе потерять спортивную форму, то на ринге обязательно поплатишься. Мне этого испытывать не хотелось. Конечно, боксировать я давно бросил, но привычка держать форму осталась, да и тренировался я довольно упорно и регулярно. Словом, был здоров и подтянут.

Отец же показал себя не столь успешно. Почему? Да потому, что ему за пятьдесят пять в противовес моим тридцати двум. Он пережил горе, рано потеряв жену, да и сын его тоже оказался, говоря откровенно, разочарованием.

К тому же, как недавно выяснилось, он лишился и новорожденной дочки, а скорбь свою держал внутри. Все это наградило отца гипертонией. Нашлись и ранние признаки диабета. Нет, я не говорю, что он был инвалидом, но без надлежащего отдыха был склонен к быстрому утомлению, а еще имелся риск инсульта.

После медосмотра и диагноза он послушно принимал прописанные пилюли от давления. Урезал рацион виски и портвейна и даже — не полностью, правда, — отказался от сигар. Короче, его здоровье очень уж серьезных опасений не вызывало. Но вот сейчас, пребывая в колышущемся на закате океане, мой отец на самом деле был просто быстро стареющим и подверженным ошибкам человеком, который столкнулся с грозным и непривычным испытанием, несмотря на все свое обаяние и внешность кинематографического бога.

— Ты чего притих, Мартин? — вдруг спросил он, не поднимая головы. — Задумался, как долго твой старик протянет? Сколько еще осталось ждать наследства?

Я рассмеялся. Он не очень-то далек от правды, хотя о деньгах я думал в последнюю очередь.

— Да нет, я просто вспоминал Чичестер. Ума не приложу, отчего ты нашел этот городишко такими, соблазнительным.

Он поднялся на ноги, сворачивая карту. В свете вечерней зари его лицо пылало багрянцем. Наверное, всему виной только закатное солнце. Отец чересчур толстокожий, чтобы испытывать смущение.

— Просто там уютно. Живописное местечко.

— А мне казалось, что Чичестер для тебя слишком степенный и старомодный.

— Ничего подобного. Очень симпатичный город.

— Но все же излишне антикварный и провинциальный, согласись? Мелочный и… и однообразный?

Он взглянул на меня с прищуром:

— У каждого свое представление о красоте, сынок. Лично я считаю, что Чичестер своим очарованием ни с чем не сравнится. Кстати, мне очень нравится Эдинбург, а Бат я нахожу и вовсе восхитительным.