Чтение онлайн

Но хотя мы с ним оба были потрясены ее злобным и рискованным поступком и считали, что ее нужно за это наказать, мы ничего не сказали Себастьяну. Мы просто не решились. Он пришел бы в ярость и задал бы ей хорошую взбучку. Это стало нашей тайной, одной из многих тайн, которые были у нас с Джеком в те годы. Мы с ним по-настоящему дружили, он всегда защищал меня, всегда брал мою сторону. Он тоже много вытерпел из-за Люцианы и поэтому всю жизнь вел себя с ней осторожно.

Много лет спустя я поняла, что у Люцианы было множество проблем, связанных с отцом, в том числе – ревность и необыкновенное чувство собственничества. Даже в смерти. Мне с это стало совершенно ясно. Проще говоря, ей не хотелось, чтобы я присутствовала на похоронах. В глубине души ей не хотелось, чтобы и Джек присутствовал. И ее муж.

Глядя в окно, я думала, как грустно и безжизненно выглядит двор у конюшни. Когда-то здесь было полно лошадей, собак, грумов, конюхов и снующих повсюду детей. Но все это уже много лет заброшено.

После смерти моей матери в 1976 году страсть Себастьяна к лошадям угасла. Год спустя он начал продавать их и продал почти всех. К тому времени, как мы поженились, он перестал разводить племенных лошадей и сохранил всего нескольких, чтобы мы могли прокатиться верхом, приезжая на ферму в выходные дни.

Как раз в это время Себастьяна серьезно увлекла благотворительная деятельность, увлекла настолько, что он постоянно был ею занят. У него на руках были «Лок Индастриз» и «Фонд»; мы все больше и больше ездили – делать добро, помогать людям стало главной страстью Себастьяна.

Элдред, его дворецкий, умер в 1981 году. После этого на ферме все изменилось. Ко времени нашего развода лошадей там уже не оставалось. То, что некогда было процветающим известным конным заводом, превратилось просто в еще один очаровательный старый фермерский дом посреди огромного земельного владения.

В последние годы здесь поселилась миссис Крейн, исполнявшая должность экономики, когда Себастьян жил на ферме, и присматривающая за домом в его отсутствие. К моему появлению вся прежняя прислуга уже исчезла, кроме Хэрри Блейкини, специалиста по деревьям. За садом ухаживали несколько садовников, время от времени приезжавшие из местного питомника, чтобы поддерживать его в надлежащем состоянии.

Отвернувшись от окна, я подумала: нет ничего постоянного, все меняется. Но когда я стала осматривать кабинет поняла, что я поспешила с выводами.

Эта комната выглядела точно также, как в тот день, когда я закончила оформлять ее одиннадцать лет тому назад. Здесь ничего не изменилось. Темно-красные стены, темно-зеленый ковер; старинные английские вещицы, которые я собрала по всей ферме, все еще стояли там, где, по моему мнению, им полагалось стоять. Должно быть, Себастьян тоже так считал, иначе не оставил бы все как есть.

Перейдя в соседнюю комнату, которая когда-то была моей, я обнаружила, что и она выглядит точно также, как и прежде. Смесь синих тонов на ярко-желтом фоне стен и черная лаковая мебель в китайском стиле – все было таким же, как при мне.

Заинтересованная, я прошла в хозяйскую спальню. И нисколько не удивилась, что здесь тоже ничто не изменилось. Вроде как в «Ребекке», пробормотала я про себя, вспомнив этот старый фильм и задаваясь вопросом – как отнеслась к моему декоративному творчеству последняя жена Себастьяна.

Если память мне не изменяет, Бетси Бетьюни не много времени проводила на ферме. Она была известной пианисткой и обычно давала концерты в столицах разных стран, Себастьян же в это время, как правило, находился где-нибудь за тысячи миль, в странах третьего мира. Вот почему они и разошлись в конце концов. Они почти не виделись, почти не жили вместе, и Себастьян говорил мне в то время, что продолжать такую «семейную жизнь» не имеет смысла.

На старинном французском комоде, стоящем между двух окон, я заметила свою фотографию в серебряной рамке. Подойдя к комоду, я взяла ее в руки и стала рассматривать.

Это был увеличенный снимок, который он сделал во время нашего медового месяца в Африке. Я была в свое обмундировании в стиле «сафари» и широкополой войлочной шляпе. На фото я улыбалась. Внизу стояла надпись, сделанная рукой Себастьяна: «Моя любимая Виви у подножия Килиманджаро».

Я рассматривала ее еще с минуту, потом поставила на место, удивленная и растроганная, что он хранил ее все эти годы.

– Можешь взять. Если хочешь, – сказал Джек, и я вздрогнула от неожиданности.

Я быстро обернулась.

– Боже мой, нельзя же так подкрадываться! Как ты напугал меня!

Джек прошел через всю комнату и стал рядом со мной. Взяв в руки фотографию, он с минуту изучал ее, потом протянул мне.

– Возьми. Это твое.

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны. Но ты уверен, что я могу это сделать?

Он кивнул.

– Это я сохранил ее. У меня есть твои фото получше. А Люциана не станет держать ее здесь. – Рот его искривился, и он попытался подавить смешок. Но ему это не удалось, и он засмеялся. Я засмеялась вместе с ним.

– Она только что налетела на меня, как фурия.

– Я заметил ее разгневанное лицо. В чем дело?

– Она обвиняла меня в том, что я разыгрываю из себя убитую горем вдову.

Джек покачал головой, вид у него был смущенный.

– Она просто удержу не знает. Не обращай внимания.

– Я и не обращаю. Но она действительно разозлила меня. Просто руки чесались стукнуть ее. Вот я и поднялась сюда, чтобы успокоиться.

– Так я и понял. И пришел за тобой. – Внимательно, как в былые времена, он посмотрел на меня, потом, откашлявшись, добавил: – Ну и как ты, малышка?

– Все хорошо, честное слово. Ты же знаешь, что Люциане со мной не справиться. Но и я уязвима, и когда она попыталась устроить мне сцену, я пришла в ярость. Никогда со мной такого не было. Она сегодня совсем шальная.

– Ты права. – Джек выдвинул ящик комода. – Я пошел за тобой еще и по другой причине. Хочу подарить тебе что-нибудь из его барахла.

Я удивилась, но ничего не сказала. Поставив фотографию на место, я заглянула вместе с Джеком в ящик.

– Это все мое. Он оставил это мне. – Джек достал маленький черный бархатный футляр фи показал мне пару рубиновых запонок. – Хочешь?