Чтение онлайн

Сегодня сталкиваемся с классом, которому и названия-то нет. Это — не рабочие, не крестьяне. Это уже какие-то промежуточные слои, которые не могут сорганизоваться. И все покрывается водкой. Таких «зависших», конечно, достаточно по всему миру, но в Европе их проблемы пытаются как-то решать через благотворительность и полицейский надзор. Что делать на глобальном уровне у нас — никто не знает.

К сожалению, не оказалась подготовленной к судьбоносному моменту и интеллигенция. И опять же неудивительно. Все, с чем пришлось столкнуться в сталинскую и послесталинскую эпоху, было патологией. А опыт противостояния патологии не есть положительный опыт. Патология продолжается и может для России оказаться роковой.

Тот хрупкий слой мыслящих и бескорыстно работающих, который возник в начале XX века, развеялся, не успев окрепнуть. Представители этого слоя умерли, погибли, уехали. Оставшиеся в перестройку, когда дали свободу, либо оказались без работы и пошли «челночить», превратившись Бог знает в кого, либо бросились писать про дерьмо и лизать начальственные задницы.

Природа любой власти такова, что она, власть, ничего не будет делать, кроме того, что ей нравится, выгодно, удобно. Наша власть, к сожалению, в своих решениях пользуется старыми методами и принимает старые советские решения, едет по наезженной колее вместо того, чтобы строить новую. Остались старые инстинкты. Пытаемся строить капитализм методами социализма. Советское мышление владеет умами до сих пор. А потому никогда не вырвемся из той ямы, в которую попали, если власть предержащие не поймут: только при восстановлении социальной справедливости можно сберечь народ. Иначе — деградация, которая уже идет. Все, в общем, как писал поэт:

…Любовь настигла довольно рано: зимой сорок четвертого — сорок пятого. Мне было тринадцать лет. Влюбилась в светловолосого, голубо-стальноглазого Сережу Семенова, вместе с которым под его гитару пели перед ранеными в госпитале:

А иногда и лирическое:

Сережа был местный, кокчетавский. Учились в одном классе, и учил нас его отец — литератор и его сестра — географичка. Мать Сергея была директором начальной школы. У них была большая семья.

Я тоже нравилась Сергею, и каждый свободный часок старались провести вместе.

Прожив много лет на свете, пришла к выводу: интимные отношения между женщиной и мужчиной делятся на Любовь, секс и проституцию.

Любовь — сродство душ, нечто духовное и возвышенное, когда друг за друга готов умереть, претерпеть страдания, муки. Любовь — то, что преображает жизнь, делает ее необыкновенной, когда близость физиологическая где-то там, далеко, а главное — видеть, любоваться, радоваться, чувствовать полное духовное слияние. Любовь воспета тысячами поэтов, и мне нечего к этому прибавить.

А вот секс — то, что происходит у кошек, собак и прочих четвероногих. Это полная физиология, и люди, занимающиеся сексом, ничем не отличаются от животных. Заниматься сексом можно, а вот заниматься любовью, как иногда говорят, нельзя. Это оскорбительно для Любви.

У нас с Сережей была Любовь, Любовь, настигшая нас в достаточно раннем возрасте. А события развивались так. В седьмом классе, когда две кокчетавские школы разделили на мужскую и женскую, Сергей сильно заболел и пропустил полгода. Ему пришлось отстать от меня. Когда я заканчивала десятый класс, он только завершал девятый. Ехать учиться вместе не могли, но решили, что он приедет в тот же город годом позже и поступит в медицинский институт. Стать врачом его уговорила моя мама. Однако злой рок не дремал: его мать заставила через год ехать не в Казань, а в Свердловск. Боялась, мы сразу поженимся, а я была дочерью сосланных и к тому же по паспорту еврейкой. Мы увиделись лишь через много лет, когда был он уже второй раз женат, имел троих детей, а счастья не было. Мы увиделись, когда я приехала на могилу отца. Он плакал, осуждал себя, но ничего изменить было невозможно: оба были несвободны. Через год, в шестьдесят шестом, он умер — утонул в озере во время охоты при странных обстоятельствах…

Когда получала паспорт в ноябре сорок седьмого, мне не поставили штамп «Разрешается жить только в городе Кокчетав». Наверно, «подсуетился» майор Виноградов, о котором уже говорила. Экзамены весной сорок девятого сдала на «отлично» и, как ни пытались зажать, все-таки наградили золотой медалью, которая тогда давала право поступать без экзаменов. Послала документы в Казанский университет на филологический факультет. Папа, хотя и робко, пытался уговорить стать врачом, а мама почему-то молчала. Много позже спросила ее, почему. Она ответила: «Настоящее врачевание — тяжкий и горький труд». Уж она-то знала это как никто другой. Потом, конечно, я жалела: медицина всю жизнь была предметом моего интереса.

Первый курс в университете достается тяжело: никогда не жила одна среди чужих. Мне не было и восемнадцати. На первой квартире обкрадывает хозяйский сынок: съедает всю еду, которую покупаю. Лишних денег нет, и тело покрывается чириями, глаза — ячменями. На второй квартире хозяйка комнаты Мария приводит пьяного хахаля, и полную ночь горит свет: они выпивают, разговаривают. Иногда парни-юристы, что снимают комнату у соседки, выкидывают хахаля на мороз. Только на третьем курсе дают место в общежитии. Становлюсь полноправным членом шестикоечной комнаты.

Кроме каждодневных восьми часов лекций, с трех до одиннадцати вечера сижу в читалке. Никто так не сидит. Но мне некуда деться, а потом — интересно заниматься: оценки должны быть только отличными. Ребята и девчата подтрунивают, но я плюю. Только одна девочка понимает — Зельфа Альмухамедова. Именно она однажды приводит меня к себе домой, и я впервые за многие месяцы отогреваюсь душой.

Мама ее, невысокая, очень худенькая, с каким-то светящимся и очень бледным лицом, производит впечатление цветка, который вот-вот сломается. Назия Хатыповна встречает приветливо, предлагает пройти, раздеться. В небольшой комнате, немалое место в которой занимает печь с топкой чуть ли не у самой входной двери, стоит несколько предметов мебели — только самых необходимых. Сидя на корточках, Назия Хатыповна ловко орудует в печке кочергой и ухватом. Уже через много лет, когда становимся совсем немолодыми, узнаю от Зельфы, что Назия была дочерью потомственного муллы, муллы в тринадцатом колене, человека очень просвещенного, ратовавшего за дружбу татар с русскими, за сближение светской и религиозной властей. В советские годы его, муллу, конечно же, арестовали и сослали, но недалеко, не в Магадан, а поближе, и в этой ссылке он подружился с русским священником. Значит, вера не мешает приятельству, когда все по-людски.

Закончив татарскую школу, Назия уехала к родственникам в Казань — большой город манил молодых: хотелось учиться. И она окончила техникум, связанный с биологией и сельским хозяйством. Здесь и встретилась с Мазитом, отцом Зельфы, учителем математики. Жили страшно бедно, впроголодь, особенно когда появились девочки: Ильфа и Зельфа. Во время войны сырой полуподвал, в котором была контора Назии, совсем ее доконал: заболела туберкулезом и пиелонефритом. Вся изболевшаяся, умерла сорока восьми лет.