Свадьба
Шрифт:
– Мужики!
– …я, говорю, шофер первого класса, а ты мне…
– Витек, дашь кассету переписать?
– Стакан…
– …под утро заявился. Любка, невестка, плачет, ну, я ему и говорю: сынок, нехорошо так-то… А он мне: мужнин грех, говорит, плевок из семьи, а вот женин – плевок в семью…
– Во! Скажут…
– У нас разве было так-то? Краснолицые дружно вдруг задымили.
– Мужики! Курить на балкон!
– Ну да, на балкон! Опосля каждой рюмки бегать?! Узнавался на слух носатый.
– Свадьба не каждый день!
– Проветрют.
– Хороший засол…
– Да ну, пряностью весь дух огуречный убила. Ты моего, баб Дусь, не пробовала.
– Дай папироску, Мишань…
Вдруг – истомившийся женский крик:
– О-ой, горько вино… ой, не пьетси-и!!! И – как обрушилась крыша:
– Го-орь-ка-а!…
– Горь-ко!
– Горь-ко! Горь-ко!…
– К-куда горько?! Не нолито!!
– Гриня, разливай!…
– Горь-ко! Горь-ко! Горь-ко! Горь-ко!…
Звенели подвески на люстре. Мы тоже полили. Было весело, вольно, просто, – черт побери, хорошо… Молодожены встали; Тузов замешкался – видимо, наткнувшись глазами на своих стариков: мать сидела, прижимая ко рту испачканный помадой – как кровью – платок; отец щурил глаза и улыбался со стиснутыми зубами… Молодая рывком обхватила мужа за шею – дернулась голова – и с размаху впилась Тузову в губы…
– Р-раз! Ды-ва! Три! Четыре! Пять! Шесть!…
– Кху!…
– Кхо!…
– Кхы!…
– Кха!…
Со стуком впечатывались в столешницу пустые стаканы.
– …Семь! Восемь! Девять! Десять!…
Невеста отпрянула – с каким-то клекочущим вскриком. Тузов остался стоять – с приоткрытым, влажно блестящим ртом.
– Мало!
– Для первого раза хватит.
– Раскочегарятся еще…
– Да у нее-то кочегарка… со школы горит.
– Тише ты, Валь! Ну чо ты, прямо…
– Досталася гадине виноградная ягода.
– Ну уж и ягода… Какой-то он… как пустым мешком пришибленный.
– Молодой еще.
– Ничего. Возгрив муж, да не привередлив.
– Кирюш, ты бы того… притормозил.
– Душа меру знает.
– Знаю я, как она у тебя знает…
– Смотри, смотри, Машка встала!
– Что такое?
– Наливай, наливай!…
Поднялась мать невесты, раскосо глядя сразу в оба конца стола; отец сидел рядом, рыская исподлобья глазами, – похожий на некормленого хоря… Родители Тузова словно окаменели. Анатолий, муж суровой жены, заметно размяк, но еще пытался сдерживать ускользающее лицо – таращил уже потерявшие мысль глаза и энергично двигал губами, стягивая их в куриную гузку. Опьяневший от свободы и водки Петр разошелся не в шутку: поминутно размашисто закидывал граблистую пятерню за спинку соседнего стула и тискал наливное плечо грудастой веснушчатоносой блондинки; блондинка сжималась, крест-накрест обхвативши плечи руками – груди вставали торчком, – и, что-то жарко шепча, страшно хмурила брови – не в силах удержать блаженно плывущей улыбки. Замначальника цеха сидел очень солидный; бугристоголовый жевал, помогая себе ушами; свидетель улыбался мультипликационной акулой; свидетельница стреляла глазами; носатый корчевал очередную бутылку…
– Дорогие дети! – Невеста и Тузов встали. – От всего материнского сердца желаю вам счастья. Дай вам Бог совет да любовь! Живите тепло и богато, не обижайте друг друга, чтобы детки ваши были здоровыми и чтобы мир был в семье… – Вдруг резкое, сухое лицо ее задрожало, ослабло – и как будто еще больше усилилось (тяжело, неприятно было смотреть) ее косоглазие. – Мне уж ничего в этой жизни не надо… только бы Мариночка была счастлива… берегла, ростила ее… – мать невесты запнулась и, уродливо исказившись брызнувшим слезами лицом, громко, с подвываниями, не пряча лица зарыдала…
Сидевший рядом свидетель встал, продолжая улыбаться, и – как будто приглашая гостей посмотреть и принять участие – повернулся к ней и радушно развел руками. Невеста вскочила и, сильно задевши Тузова – закрутившего в замешательстве головою, – бросилась к матери… Стол зашумел.
– Мань, ну ты чего…
– Завыла…
– Бабье дело такое… Ну – давай, Сань.
– …скажу тебе, Дусь, дочку жальче, чем сына.
– Это у тебя сынов просто нету.
– Да ты что говоришь-то, Дусь? Гришу в сорок третьем убили…
– Ох, прости, я и забыла, старая…
– …сама-то рада, поди. С рук долой…
– Отец-то у его кто?
– Что ты! Помощник у министра, говорят…
– На радостях плачет.
Мать невесты сидела, вытираясь бумажной салфеткой. На салфетке расплывались багровые пятна.
– Хозяйка – гриб! Гриб кончился!
– Да тут много чего кончилось… Икра вон кончилась – чего ж ты не кричишь?
– Икра – хрен с ней, а без гриба никуда.
– О, гляди, Витька встает!
– Ну-ка, Витек, скажи им пару ласковых! А то первопричина, дуалектика…
Поднялся носатый. Даром эти два часа для него не прошли: он был цвета давленой черной смородины…
– Таксист, – прошептала Пышка соседке, – в Химках работает. В прошлом году попросила его телевизор из центра привезть…
– Привез?
– Какое там! Плати, говорит, два конца… Жила! – Пышка понизила голос: – Жена от него гуляет. Вон, рядом сидит, видишь? С башней на голове. Шиньён подложила, а всем говорит – свои. Своих там на челку не наберется…
– А почему гуляет? – наивно спросила соседка.
– Почему, почему… Слаб, говорят.
Носатый откашлялся, дергаясь как будто подсвеченной изнутри головой. Стакан он держал возле самого рта, время от времени (видимо, проверяя, есть ли там водка, а проверив, тут же забывая об этом) в него заглядывая.
– Па-апрошу всех… н-налить!
Славик налил – по четвертушке мне и себе.
– Ты бы поменьше пил, – сухо сказала Зоя.
– Да нет, еще ничего, – сказал я.
– Хочешь напиться?
От неожиданной резкости ее голоса я в первый момент растерялся. Славик кашлянул и отворотился к Лике.
– Я никогда не напиваюсь.
Зоя, не ответив, пожала плечами. Все было очень плохо. Я старался не думать об этом. Водка мне помогала.
– Др-рузья!… – перегоревшим голосом хрипнул носатый. – Все мы сегодня здесь… и кого здесь нету, – мы все – поздравляем молодых!! Марина и-и-и…
– Леша…
– …и Леха! У вас н-нолито? Должно быть нолито! У всех нолито?!
– Нолито, нолито! – весело закричала невеста и напоказ подняла два бокала. Я увидел, что Тузов уже слегка присовел.