Свадьба
Шрифт:
– На чужой каравай рот не разевай!
– Опоздала!
– Ох-хо-хо!…
Свидетельница игриво (а надо было б сказать, блудливо) повела в сторону Тузова подведенными до китайской раскосости голубыми глазами (у нее были голубые глаза и черные волосы – вернее, черные корни волос: счастливое природное сочетание красок было безжалостно уничтожено пергидролем). Тузов потупился и неестественно усмехнулся. Невеста погрозила свидетельнице кулаком.
– Нет, пра-авда, – детским голосом пропела свидетельница. – И я очень рада, что Алеша и Марина теперь законные муж и жена. Я хочу поздравить их с этим замечательным событием в их жизни и пожелать им здоровья, счастья… и много-много детей! Хи-хи… Давайте выпьем за это!
Свидетельница поцеловала невесту и потянулась к Тузову. Невеста, страшновато смеясь, ее оттолкнула. Над столом замелькали стаканы, бокалы, – мы тоже не глядя чокались, улыбались незнакомым радостным лицам… Холодец был неплох – правда, по-общепитовеки провернутый в мясорубке; хрен действительно самотертый, злой – только свекла его немного глушила. Полуяйца с икрой грозили исчезнуть быстрее шампанского: я изловчился и ухватил Зое и Лике по два…
– Иван Иваныч! Стюдню!
– Анатолий, рыбу подай.
– Нет, ну какой вы…
– Какой? Какой?
– А такой…
– Пора бы и горько…
– Да погоди ты горько, еще ни в одном глазу… Горько ей.
– Маня… А чего ж это Игорь не пьет?
– Да он же леченый…
– Леченый-калеченый, – веско припечатывает носатый.
– А ну-ка ветчинки…
– Категорически! Знатная ветчина.
– И где берут?
– Так Маринка же в ГУМе работает…
– Ты глянь, глянь, – Танька-то! Не ущипнешь…
– Двух мужей уже схоронила, сейчас третьего донашивает…
– Ф-фу-у… Хорошо!
– Вась, дай колбасы… Пока всю не сожрали.
– Ты чо скривился-то, Степан?
– Да изжога, ети ее…
– А ты ее боржомой…
– Вилка!. Куда вилка делась?!
– Да вот же она, ворона! В салате утопил!
– Эх…
– Н-наливай!
Встала невеста. (За редкими исключениями я говорю – и буду, наверное, говорить – именно так: невеста, – хотя уже запомнил, что тузовскую… подругу зовут Мариной, и тем более понимал, что она уже не невеста – жена. Но для моего внутреннего – в разговоре с собою – слуха предпочтительнее было как будто нейтральное, половинчатое слово невеста: Марина – предполагало известную и для меня малоприятную близость к ней, жена – казалось, безвозвратно хоронило все-таки не совсем чужого мне Тузова. Впрочем, изредка я говорю молодая жена: на мой взгляд, определение молодая несколько принижает, профанирует категорическое существительное…)
Встала невеста. Шампанское кончилось; Тузов потянулся к бутылке сухого, невеста мотнула головой – и он плеснул ей в бокал чуть больше наперстка водки. Молодая отняла у него бутылку и налила себе граммов сто. Тузов тоже налил себе водки.
– Дорогие гости! – отчеканила – казалось, на всю округу – невеста. («Ой, баба!…» – подумал я; в голове веселело.) – Большое вам спасибо за то, что пришли нас поздравить, и за ваши добрые слова и пожелания. А я хочу выпить – за ваше здоровье! Желаю вам счастья, радости и любви. Х-ху!…
И невеста – вздернув краешек верхней губы и ощерив маслено блеснувшую фиксу – шумно, по-мужицки выдохнула в плечо и не чокаясь, вмах, осушила бокал до дна…
– В-во!
– Молодец!
– Огонь девка!
– Кху!…
– А-а-а…
– Ну, она парню даст…
– Попался, как кур во щи.
– Жена не сапог, с ноги не скинешь!
– Эт да… От иной жены – хоть о косяк головой.
– Да хоть бы уже саданулся…
– Ты слышал, Гринь?! Ты слышал, чо говорит?
– По чину надо бы сначала за родителев выпить.
– Успеешь и за родителев.
– Сейчас-то за кого пьем? За себя, что ль?
– Пора бы и горько…
– Да подожди ты со своим горько! Ты чего?! Лишь бы орать…
– Я помню, у Любки сына женили…
– Н-наливай!!
Налили еще по пятьдесят… это мы со Славиком – по пятьдесят, а так за столом лили как Бог на душу положит.
Поднялась какого-то тусклого вида женщина лет шестидесяти; говорила она долго и непонятно, и половина слов в ее речи имела корень закон: законный брак, законная семья, законные муж и жена и даже узаконенные отношения… За полчаса стол разворотили в цветистое месиво. После законного тоста почти все бутылки опустели.
– Водка кончилась!! – заревели краснолицые. Носатый уже светился.
– Но на сейчас же хватит, – урезонивал женский голос.
– Во-о-од-ки!…
– Да вон ящики в углу, Вить! Чего орешь? Носатый вскочил и начал сноровисто выдергивать одну за другой бутылки и передавать их назад. За какието полминуты стол вновь ощетинился золотыми головками. Пользуясь передышкой, я оглядел гостей. Родители Тузова сидели очень прямо (вокруг над тарелками горбились спины, иные даже ходили лопатками), с видимо напряженными – порой напряженно улыбающимися – бледными лицами. Тарелки их были почти пусты; отец понемногу пил водку – в бокале его осталось на палец от предыдущего тоста, – мать только воду: стенки ее бокала зернились серебристыми пузырьками. Молодая – в тот момент, когда я на нее посмотрел, – вновь размашисто потянулась к бутылке и налила себе почти полный бокал. Тузов ей что-то сказал, она от него отмахнулась – сразу же после этого, впрочем, коротко чмокнула – клюнула – в щеку. Мать Тузова смотрела на них и – видимо, непроизвольно – покусывала пятнистые от съеденной помады увядшие губы. Отец осторожно положил свою крупную белую руку на ее подрагивающее запястье…
– З-за молодых!…
Мать Тузова вздрогнула. Это закричал, помогая себе руками, с перехлестом оживший Петр – видимо, уже намертво позабыв о жене, как будто ее и не было… Но тут – неодобрительно взглянув на Петра – стульев через пять от него поднялся мужчина лет тридцати с небольшим: тушистый, круглоплечий, румяный, широколицый (настолько широколицый, что его светловолосая голова, при всем его корпулентном телосложении, казалась несоразмерно большой), с выражением благодушным и снисходительным – и с некоторой значительностью во взгляде. Одет он был в голубую рубашку с неожиданно ловко повязанным галстуком (галстук, правда, был «Гей, славяне!» – с рисунком в виде буйноцветных реснитчатых капель с закрученным улиткою острым концом). Значительный встал и неторопливо откашлялся.
– …Это Михаил, Танькин брат… ну, у которой три мужа, – громко прошептала соседке сидевшая рядом со мной – по мою левую руку – ядреная молодуха (я не знаю, как здесь, без ущерба для точности, литературно сказать), лет тридцати пяти, которую я окрестил уже Пышкою (ассоциация чисто внешняя, я вовсе не хочу ее обижать). Рядом с нею, с другой стороны, сидела ее подруга – совершенно бесплотное полупрозрачное существо с голубыми извилистыми жилками на висках и напуганным взглядом; она, по-видимому, была здесь совершенно чужой и не знала вообще никого, кроме Пышки, – и последняя периодически характеризовала ей шепотом хоть чем-то заслуживающих внимания гостей (тем самым помогая разобраться и мне). – Замначальника цеха.