Сулла
Шрифт:
– Есть у нас несравненное преимущество, – сказал Красс. – Оно заключается в том, что терять нам нечего. Мы жаждем приобретений. В то время как наши враги дрожат при мысли о том, что лишатся Капитолия. Этот страх до добра их не доведет. Я в этом совершенно уверен.
– Пожалуй, так, – сказал Сулла. И по некотором размышлении предложил вернуться всем в свои лагеря и ждать сигнала для наступления. Но буде враг нападет – не давать ему пощады. Общее направление движения – Рим. Ни в коем случае не поддаваться соблазну преследовать врага в другом направлении. Это опасно. Это чревато ловушками. С врагами ни в какие сношения не вступать, не поддаваться сладким обещаниям, держать меч наголо. Только вражья смерть может полностью удовлетворить нас…
А позже, вечером, при свете походных светильников, Сулла диктовал письмо консулу Сципиону Азиагену. Подписал его и выслал с нарочным. Воин спросил:
– Где искать его, великий господин?
– Садись на коня, поезжай по Аппиевой дороге. Сворачивай на Суэссу и ищи его лагерь. Но смотри: письмо – ему в руки, только ему! Возьмешь с собой самых надежных товарищей. Ответ – какой бы он ни был – только в письменном виде. Ты это должен требовать или просить. Понял ли меня?
– О да, великий господин!
А в письме доподлинно сказано следующее:
«Великому и славному консулу, полководцу великого войска Луцию Корнелию Сципиону Азиагену – Луций Корнелий Сулла, молящий богов о ниспослании всяческих удач тебе! Со всех сторон мне слышится, что мы с тобою должны сразиться. Но спрашивается, почему? Неужели мы с тобой – люди одного рода, преданные великому делу республики, – должны поднять мечи друг на друга? Говорят, что и консул Гай Юлий Норбан собирается идти против меня. А почему, спрашивается? Или мало нам простора на земле Италийской? Или я претендую на его место? Или я не уважаю сенат и республику? Все это разрывает мне сердце. Молю тебя, о Сципион, будь посредником в этом деле. Помни, что в нас с тобой течет кровь одного и того же римского рода: Корнелиев. Я подаю тебе руку и твоим товарищам. Прошу тебя, – о Сципион! – о встрече там, где ты укажешь, дабы я мог, глядя тебе в глаза, изложить мою мысль о перемирии, а затем – и о прочном мире, который принесет благоденствие Римской республике. С у л л а».
Это послание, доставленное в лагерь к Сципиону и переданное лично в руки, удивило его и обрадовало.
– Я же говорил! – вскричал он с радостным блеском в глазах. – Воистину глупо биться, не поговорив по душам, не изучив всех возможностей к миру. – И, обращаясь к своему легату, сказал: – Прошу тебя, о Марк, сообщи немедля консулу Норбану и Марию, что у меня для них есть важная новость. Сообщи также, что Сулла просит мира и послание его полно доброжелательства, граничащего с покорностью.
– С покорностью? – вопросил легат. – С покорностью? О Сципион, ты читаешь туманные письмена, и сердце твое открывается пустословию.
– Как? – обиделся Сципион. – Ты полагаешь, что я не отличаю лжи от правды? – Он потряс пергаментом. – Тут сказано все. Здесь все написано черным по желтому!
– Увы, – упрямо стоял на своем легат, – ты, о Сципион, слишком веришь пергаменту!
– А чему же я должен верить?
– Человеку.
– Но ведь на пергаменте пишет человек?!
– На этом, о Сципион?
– Да, на этом.
Легат покачал головою:
– На этом пишет Сулла.
– Разве Сулла не человек? – спросил удивленно Сципион.
– Нет, – твердо выговорил легат.
Сципион вскочил с места, широко развел руками и сказал:
– Вы все посходили с ума! – Он осмотрел с головы до ног своего легата, точно размышляя, кто же перед ним, каковы его истинные мысли и намерения. – Разве к нам подступает Ганнибал?
Легат молчал. Ему было сорок, и он давно уже понял, как полезно иногда помолчать, держать язык за зубами и не забегать вперед.
– Что же ты молчишь, Марк? Я же тебя спрашиваю: разве в Кампанье высадился Ганнибал?
– Нет, – сказал легат, полный мрачной решимости вовсе промолчать или выложить всю правду.
Сципион продолжал:
– Может, наступают персы, подобно тому как в давно прошедшие времена наступали они на Афины? Ответствуй мне: Ганнибал ли появился, или Ксеркс, или еще кто-нибудь? Какой-нибудь галл, скажем? Я спрашиваю: что же случилось?!
– Я скажу… – Марк набрал побольше воздуха в легкие, но опять промолчал.
Сципион торопил его и наконец вынудил к ответу.
– О Сципион, этот Сулла хуже Ганнибала и Ксеркса, вместе взятых!
– Как?! – Сципион не верил своим ушам.
– Да, да! Не удивляйся!
– Может, ты все-таки пояснишь мне, Марк?
– Ганнибал и Ксеркс были людьми. А этот, Сулла, – нет!
Сципион развел руками. Слова нейдут у него из уст. Просто поразительно, думает он, до чего же доводит людей злоба?!..
– Я не верю ему ни на столько, – говорит легат.
– Вы все посходили с ума.
– Я не верю ему…
– То же самое говорит Норбан. Марий готов съесть этого Суллу живьем. А сенат за то, чтобы казнить его самой жестокой казнью. Кажется, один я все еще сохраняю здравый рассудок. Но и я скоро сойду с ума.
– Ты не сойдешь, – успокоил его легат.
– Почему?
– Потому, что хорошая баня излечит тебя от любого недуга.
– Это правда, Марк!
– А если в бане окажется… Ну, вдруг окажется этакая пташечка?..
Лицо у Сципиона просияло.
– Которая прочтет наизусть несколько страниц Фукидида…
– Такая умная пташечка?
– Да плюс к Фукидиду и Эсхила? Или Аристотеля?
Сципион с притворной миной, изображающей глубокое страдание, схватился за голову:
– Не томи, Марк! Что это за пташечка?
– О двух ножках, Сципион. О двух грудях. О двух губах. С одним чудо-животом.
– И это все в бальнеуме? – невероятно нежно спросил Сципион.
Распалив его воображение, Марк хитро подмигнул:
– Разумеется. И ты – представляешь себе? – входишь… Один. Нагишом. И она нагая.