Чтение онлайн

– Вы настолько уверены в своей правоте, в подлинности картин, что даже не хотите знать, почему я утверждаю обратное? – Петр рассматривал лежавшие на столе полотна. Вид у него был задумчивый, отстраненный.

Александра, улыбнувшись, взяла полотно Болдини. К более ветхому Тьеполо она избегала лишний раз прикасаться, чтобы не спровоцировать осыпание краски, уже утраченной в нескольких местах.

– Ну, чего же вам еще? – снисходительно спросила она, поворачивая картину изнаночной стороной к Петру. – Вот, я расчищала холст, имела возможность все рассмотреть. Могу утверждать, что это вполне достоверный, джутовый холст, вытканный на станке времен Болдини. Это не лодзинское, жидкое, «экономичное» машинное тканье конца девятнадцатого-начала двадцатого века. Не советский, серый толстый холст, прочный, но малогигроскопичный, как ни печально. Это выткано на ручном стане, в девятнадцатом веке, во Франции. Видите – характерные узелки? Они от деревянного гребешка, которым ткач направлял нити утка. Холст прибит на подрамник гвоздями, а не скобками, как делается сейчас.

Перевернув картину, она указала на подпись в правом нижнем углу:

– Об этом, самом важном участке, который чаще всего подделывается, я уже все сказала. Химического анализа состава красок я не имею возможности сделать, да и не стала бы возиться. Мне все ясно. Рассматривать картину в инфракрасных лучах, чтобы увидеть нижележащий рисунок, или делать рентген, чтобы посмотреть на белильный подмалевок, – все это экстренные меры, их принимают, когда речь идет об очень важных сомнениях. А сомнений у меня нет.

– Поразительно, – сквозь зубы процедил Петр. – Как же вы датируете холст Болдини?

– Как полагается, – уже раздраженно ответила Александра. – Середина девятнадцатого века.

– Начало двадцать первого, – бросил мужчина, кривя рот. – Это копия. Холст вы датировали верно, но старые холсты, как вам известно, в больших количествах закупаются, отмываются от грошовой мазни, которая их покрывала, и служат для написания новых «шедевров». А если бы была необходимость реанимировать старый ткацкий станок, чтобы соткать на нем аутентичные холсты, сделали бы и это. Скопировали бы и пряжу. Ставки уж очень заманчивые. Вы-то должны знать.

– Мне непонятно ваше упорство, – пожала плечами Александра. Она неожиданно успокоилась, пафос, с которым разглагольствовал Петр, теперь почти смешил ее. – Вы таким образом ничего не докажете. Холсты покупают, отмывают, записывают заново… Но при чем здесь это? Так можно указать на любого прохожего и заявить: «Это убийца!» А спросят, почему ты так думаешь, объяснить: «Некоторые люди – убийцы. Это – человек. Он может быть убийцей. Значит, он убийца!»

– Вас ничего, совсем ничего не смущает, когда вы смотрите на эту картину? – перебил Петр.

Она уже собралась было ответить отрицательно. А после, ничего больше не слушая, забрать вещи и уйти. Александра уже совсем не боялась этого странного человека и не позволила бы ему встать у себя на пути. Но внезапно женщина вспомнила о «манке» неясного происхождения, которая бросилась ей в глаза этим утром на полотне Болдини.

– Красочный слой слегка деформирован, – сказала она, преодолев внутреннее сопротивление (уж очень ей хотелось навсегда распрощаться с неприятным собеседником). – Условия хранения, вероятно, были далеки от идеальных… Может, лишь в последние годы…

– Покажите, что вы имеете в виду?

А когда она указала несколько участков, покрытых мелкой бугорчатой сыпью, будто топорщившей краску изнутри, на губах мужчины снова появилась улыбка – кривоватая, недобрая. Он молча отвернулся, открыл нижний ящик стола и вытащил, с видимым усилием, тяжелую картонную коробку. Открыв ее, извлек микроскоп – бинокулярный, дорогой, при взгляде на который Александра тихонько вздохнула. Она знала, что такая модель стоит около двадцати тысяч, и не могла себе позволить подобный расход.

– Прошу, – резко произнес Петр, включив микроскоп в сеть.

Не дождавшись ответных действий от озадаченной женщины, он взял картину Болдини и, по-прежнему обращаясь с нею без всяких церемоний, пристроил на освещенный предметный столик так, что участок, пораженный сыпью, оказался под прицелом объективов.

– Справитесь? – все так же отрывисто произнес он, меряя Александру взглядом.

– Что… я должна там увидеть? – У нее отчего-то пересохло в горле, она говорила еле слышно. – Зачем все это?

– Взгляните, полюбопытствуйте. Вам будет интересно. Вы так увлекательно говорили о гонке, в которой участвуют эксперты и мошенники. Перед вами – очередной ее виток.

Она с содроганием склонилась над окулярами и от волнения долго не могла справиться с фокусировкой. Ее стесняло присутствие Петра. Тот стоял рядом, женщина слышала его сдавленное тяжелое дыхание. Наконец она заставила себя успокоиться и медленно навела резкость.

Картина, открывшаяся перед ней, была давно знакома художнице. Каждый раз, когда Александра наблюдала живописный слой под микроскопом, она не могла удержаться от того, чтобы не сравнить это зрелище с крылом бабочки. Те же красочные чешуйки, пылинки, трещинки, хаос, одушевленный общей гармонией. Однако сейчас ее глазу явилось кое-что еще, и она видела такое впервые.

Сыпь, пучившая краску изнутри, имела, как оказалось, не только рельеф, но и собственный цвет. Александра, изумленная, озадаченная, определила его как серо-сизо-голубоватый: именно такая цветовая гамма преобладала в областях, где гнездилась «манка». «Дефект красочного слоя? Но почему он сам имеет окрас?! Снизу проступает более ранняя красочная запись? А если Петр прав и тут внутри имеется нечто, кроме белильной подмалевки? Ведь это не могут быть белила… Белила ни при каких условиях так не выглядят. Это стабильное вещество. Что же тут такое?»

Мужчина, стоявший рядом, как будто услышал ее немой вопрос:

– Впечатляет? Неужели вы и сейчас ни в чем не сомневаетесь?

– Но что это? – прошептала она, не отрываясь от окуляров. – Ни на что не похоже. Какая-то порча… Что-то с грунтом, кажется… Это идет изнутри, будто прорастает сквозь краску!

Подняв голову, она взглянула на Петра и повторила:

– Что это?!

– Суфлер.

Она судорожно вздохнула, ей вдруг перестало хватать воздуха. Видимо, женщина сильно переменилась в лице, потому что Петр забеспокоился: