Суфлер
Шрифт:
«К счастью, здесь грунт и красочный слой совершенно целы. Но почему они так странно выглядят? Раньше было незаметно! Словно в какой-то сыпи…»
То, что наблюдалось под вконец истончившимся слоем желтого лака и впрямь напоминало сыпь, мелкую, как манная крупа, проступавшую сквозь красочный слой масляной живописи. «Сыпь», как назвала ее про себя Александра, располагалась неравномерно. В некоторых местах ее не было вовсе, где-то она гнездилась кучно, образуя целую колонию, и потому была особенно заметна. Если бы эта странная шероховатость была присуща всему холсту, художница, скорее всего, восприняла бы ее как нечто должное, как одну из индивидуальных особенностей картины.
«Что-то странное. – Нахмурившись, женщина подняла картину и вплотную приставила ее нижним краем к оконному стеклу, чтобы на холст упало как можно больше света. – Неладно с краской или с грунтом? Обычно подобные дефекты наблюдаются при написании картины нетипичными или некачественными материалами. Такие полотна довольно-таки быстро начинают стареть и приходят в негодность. Они могут погибнуть в первые тридцать лет жизни или после первой реставрации. Но чтобы столько лет спустя начались едва заметные изменения? И у такого профессионала, как Болдини, который уж что-что, а соблюсти технологию живописи мог без труда?»
– Доброе утро!
Александра едва не выпустила из дрогнувших рук картину, услышав голос за спиной. Обернувшись, она обнаружила на пороге комнаты Петра. Он стоял, скрестив по-наполеоновски руки на груди, и улыбался углом рта – криво и многозначительно.
– Я даже не сомневался, что снова вас увижу! – заявил он.
– А я… не думала, что мы так скоро столкнемся. – Женщина не выпускала из рук картину. – У меня было впечатление, что вы поссорились с братом и куда-то уехали надолго.
– А вот у меня сложилось впечатление, что вы с моим братом очень близко сошлись и еще очень долго нас не покинете! – Издевательская полуулыбка не сходила с лица мужчины.
– Где Валерий? – Александра пыталась не выдать своей тревоги. Она смотрела прямо в лицо собеседнику, говорила сухо и отрывисто.
– Он повез мать в больницу. Вы уже знаете? Эрдель рано утром умер.
– Знаю, – мрачно ответила Александра.
– Вот и ей только что сообщили по телефону. Сразу наступило ухудшение. Она сама решила ехать, все эти дни упиралась. А теперь настояла, чтобы вызвали «скорую».
– Это ужасно. – Внезапно обессилев, Александра решилась положить картину обратно на стол.
Петр проследил за ее движением, настороженно поворачивая голову. Улыбаться он перестал.
– Как видите, я своей миссии, якобы у меня имевшейся, так и не выполнила. – Александра присела в кресло. – В случае смерти Эрделя, как вы считали и как считала ваша мама, к ней должна была прийти я. Но я опоздала… Ее здесь нет, и миссии у меня никакой нет. Сейчас минутку посижу и уйду.
– Зачем же торопиться? – Петр обернулся и прикрыл за собой дверь.
Александра встала, собираясь сказать, что передумала отдыхать и уже уходит. Но женщина онемела, увидев в руке у Петра ключ. Он запер дверь и положил ключ в карман куртки. Александра машинально бросила взгляд на стол и убедилась, что ключ, который передал ей на прощание Валерий, лежит рядом с лампой, как она его и оставила, войдя и бросившись спасать Болдини от яркого света.
– Значит, был второй! – вырвалось у нее.
Мужчина понял, о чем речь, и снисходительно кивнул:
– Конечно, тут все в двух экземплярах, нас же двое братьев, и права у нас на все равные. Но Валера часто предпочитает об этом забывать. Право первенства, знаете. Первородство. Прочие такие дела.
– Хорошо. – Она все еще старалась держаться внешне хладнокровно, хотя ее волнение выдавали и слегка срывающийся голос, и, как она сама чувствовала, искаженное лицо. – Чем я могу быть вам сейчас полезна? Мне лучше уйти.
Петр, словно не услышав, заложил руки в карманы куртки и подчеркнуто неторопливо прошелся по комнате. Не дойдя до Александры двух шагов, остановился:
– Вы удивительная женщина. Вы все время врете и при этом считаете, что я обязан вам верить. Я понимаю еще, когда так поступают недалекие молоденькие дамочки, у которых ветер в голове, которые мужчин считают озабоченными идиотами. Мол, им сам Бог велел врать. Но вы-то не такая. Вы умная. Вас даже Валера зауважал отчего-то.
– Вы ошибаетесь. – Александра тоскливо отвела взгляд. Ей было не страшно, скорее, тягостно оставаться в чужой квартире, в запертой комнате с незнакомым и неприятным человеком. В то, что он способен причинить ей зло, она не верила. Зато остро ощущала исходившую от Петра неприязнь, ощущала, как удушливую, темную волну, то и дело захлестывающую ее, поднимавшуюся все выше.
Мужчина резко, фальшиво хохотнул:
– Ну да, я ошибаюсь. И все же вы пришли к нам, когда умер Эрдель. Зачем? Скажете, это совпадение, я опять ошибся? Вошли в нашу квартиру…
– Дверь была открыта, – поспешила перебить Александра.
– Вошли в квартиру, влезли в чужую комнату…
– Валерий оставил мне ключ! И он обещал, что больше сюда никто не войдет, что ключ всего один! Это его комната, он имел право!
Но ее горячие возражения не произвели впечатления на Петра. Мужчина презрительно пожал плечами:
– Какие у него могут быть исключительные права, не понимаю, ведь квартира наша с ним пополам. Мать ее отписала нам по дарственной. А где и чья комната, в документе не указано. Так что половина этой комнаты тоже моя. Выбирайте любую.
– Я ваших дел не знаю. – Александра судорожно глотнула воздух. От волнения у нее кружилась голова. – Я только хочу забрать свои вещи и уйти.
– Да что тут ваше? – Голос мужчины внезапно повысился и едва не сорвался на истерический визг. – Это барахло, что ли?
Он указал на брезентовую сумку, стоявшую в углу, куда ее и поставила женщина. Картонная папка-портфель, где лежал тщательно упакованный Тьеполо, стояла рядом.
Александра, взглянув на нее, сразу обратила внимание, что пряжка отстегнута. У нее перевернулось сердце.