Студенты
Шрифт:
Голова Рахили слегка опрокинулась, она сделала губами какое-то движение и точно пришла в себя.
– Довольно... ты как сумасшедший...
Карташев стал целовать ей руку, а Рахиль опять стояла и смотрела, как он целует.
– Моя рука грязная, - сказала она.
– Ничего, - продолжая целовать, упрямо ответил Карташев.
– Отец идет!
Рахиль отскочила одним прыжком и уже стояла чужая, потухшая, с холодным, пренебрежительным видом.
Вошел еврей с длинной бородой и подозрительными глазами. Он осмотрелся и заговорил тихо, ворчливо что-то по-еврейски. Она тоже что-то ответила, и некоторое время между ним и дочерью происходил оживленный разговор. Затем он смолк и тихо, подозрительно спросил Карташева по-русски:
– А чем эта комната не хороша?
Рахиль смотрела на Карташева молча. Карташев, угадывая что-то, ответил небрежным, избалованным тоном:
– Не нравится, и конец. Большая, грязная...
Рахиль удовлетворенно перевела вопросительный взгляд на отца. Отец, избегая взгляда и ее и Карташева, развел руками и повернулся к двери, процедив что-то сквозь зубы.
Когда дверь затворилась, Рахиль лукаво посмотрела на Карташева.
– Ты умный... - сказала она.
Карташев на этот раз сильно и смело обнял Рахиль и несколько раз, запрокинув ей голову, поцеловал ее в губы.
– Ну, - вздохнула Рахиль и, оправив волосы, сказала весело: - Иди за мной...
Они опять направились по коридору и в самом конце его вошли в красивую, нарядную комнату.
Здесь было дорогое, оригинальное убранство, не имевшее ничего общего с остальной корчмой.
– Откуда такая комната? - спросил Карташев.
– Старый скоро будешь, когда все захочешь знать. Не целуй меня теперь! Когда все заснут, я оденусь и приду к тебе... Тогда смотри на меня... и целуй, если хочешь.
– Одевайся для других, а для меня ты и так прекрасна...
Она заглянула в глаза Карташева, подумала и поцеловала их.
– Это чтоб другие тебя не любили... - На мгновение она замерла в его объятиях, опять вырвалась и спросила: - Да откуда ты взялся? Кто ты?
В коридоре послышалось шлепанье туфель.
– Самовар? - переменив тон, как бы спросила Рахиль уже на ходу и скрылась в коридоре.
Карташев слышал какой-то вопрос еврея, обращенный к ней, ее ответ, небрежный, быстрый, на ходу. Затем все смолкло, и только лошади где-то далеко продолжали свою мерную работу челюстями.
Карташев открыл окно, и свежесть осеннего вечера с каким-то ароматным настоем лета ворвалась в комнату. Карташев лег на низкую, мягкую, красиво застланную кровать и, закрыв глаза, забылся в сладкой истоме.
Нигде, ни в каком уголке его сердца не было фальши, напряжения, сомнения ни в отношении Рахили, ни в отношении всей этой оригинальной обстановки.
Он, может быть, и догадывался, что тут не обошлось без Неручева, но какое ему дело? Все шло само собой, и все было так прекрасно, как никогда не было с ним с тех пор, как он на земле.
Рахиль подала самовар, подала булку, еще что-то принесла, еще раз поцеловалась и, шепнув: "Приду нарядная" - скрылась.
В комнату вошел Семен, мотнув утвердительно головой по направлению коридора, и проговорил:
– Хороша!.. Черт, а не девка... - Он оглянулся. - И убранство какое... Деньги б были - уберешь как захочешь, - покорно прибавил он со вздохом. Выпить охота, - сказал Семен уже другим тоном.
Карташев быстро вынул трехрублевую бумажку и сунул ему в руку.
– Ну, покорно благодарим... Бывало, в холостых наш барин были, и перепадало же нашему брату, - подмигнул Семен. - А теперь: "Зиночка да Зиночка", - а уж этого самого и нет...
Он кивнул пренебрежительно головой, потоптался и вышел.
Фамильярный тон Семена тяжело резал непривычный слух Карташева, но опять вошла Рахиль, счастливая, сияющая; она бросила лукавый взгляд на него и стала рыться в комоде.
У Карташева сразу просветлело на душе, он хотел было подойти и обнять ее, но, заметив ее протест, удержался. Забрав какие-то вещи, она еще раз оглянулась и скрылась.
Время томительно и медленно тянулось в холодной тишине темной звездной ночи. Потемнела площадь, все местечко; где-то далеко-далеко в поле, как свечка, горел огонек костра. Громко стучит сердце. Сонная муха жужжит и бьется где-то над головой. Изредка звякнет повод сонной лошади, и опять все стихнет. Тихо, но в то же время и шум какой-то, точно беззвучно где-то ходят вблизи...
Дверь скрипнула, и легкая, светлая тень скользнула в комнату. Карташев чиркнул спичкой и зажег свечу. Нарядная, в дорогом восточном костюме, стояла перед ним Рахиль. Теперь ее манеры, поза, стройная фигура, непринужденный взгляд - все еще сильнее говорило о том, что это не простая еврейка.
Он бросился к ней и покрыл ее лицо поцелуями. Она ловила его поцелуи и шептала упрямо, настойчиво:
– А если я задушу тебя?
– Души...
– А завтра ты на меня и смотреть не захочешь?..
– Убей тогда.
– Не-ет! - рассмеялась она. - Завтра ты будешь любить меня больше...
– Да, да... - страстно шептал Карташев.
– Ты уедешь завтра!..
– Мы уедем вместе...
Глаза ее сверкнули счастьем, раскрылись и сожгли Карташева. Она нежно водила руками по его волосам, то гладила их, то брала в обе руки его лицо и старалась разглядеть его глаза.
– Потуши свечку...
Время летело. Полосы света тянулись по далеким крышам, осветилась часть неба, обрисовалась громадная, холодная тень корчмы; взошла луна.
– Скоро будет светло, как днем, - проговорила Рахиль, - а потом и день будет: ты уедешь...
Карташев, пьяный от любви, сонный уже, говорил:
– Мы вместе уедем... Теперь ты моя... Ты не жалеешь?
– Зачем жалеть? Хочешь, в степь пойдем?
Через окно они вышли на площадь и, обогнув дом, пошли в степь навстречу поднимавшейся луне.
То была пьяная луна, пьяная ночь, пьяная ароматная степь.
На душистом сене они сидели обнявшись, и Рахиль дремала на плече Карташева. Он тоже дремал, чувствуя в то же время ее всю, чувствуя аромат и жуткую прохладу безмолвной лунной ночи...