Чтение онлайн

– Сынок-то какой, Ольга Львовна, у Строгова! Весь в отца, – любуясь Максимом, сказал Кинтельян.

Соколовская, морщась от боли и с трудом шевеля губами, сказала:

– Отца давно знаю, а с сыном осенью на пароходе познакомилась.

– Спасибо вам. Выручили вы нас тогда, – смущенно проговорил Максим.

Спасенные от смерти, возбужденные и ликующие люди не замечали в эти минуты, что опасность миновала только наполовину. Но вот ухнула пушка, и исчезли счастливые улыбки с изможденных лиц, затих говор и беспокойство взметнулось в глазах, не остывших еще от горячих слез радости.

– Товарищи, нам надо быть наготове, – сказала Соколовская, и все увидели, что она держит в руках винтовку.

Максим сообщил, что вот-вот с этой стороны должен появиться конный отряд Тимофея Залетного. Соколовская предложила из риги не выходить, вооружиться винтовками, отбитыми у солдат, и ждать партизан.

Винтовок не хватило на всех. Соколовская распределила их среди наиболее здоровых и опытных мужиков и расставила посты. Поеживаясь от холода, она ходила от одного поста к другому. Никто не назначал и не избирал ее командиром, но все беспрекословно слушались ее и выполняли все, что она говорила.

Раненные в схватке с солдатами старики и все, кому не досталось оружия, собрались на соломе, сидели, прижавшись один к другому, и прислушивались к винтовочным выстрелам, которые доносились издалека.

Временами стрельба почти затихала совсем, но потом вновь разгоралась. Воздух содрогался от коротких ударов партизанских пушек. Протяжно свистели снаряды белогвардейских легких полевых орудий. Люди в риге наклоняли головы, вздрагивали от грохота, – казалось, что снаряды летят над ними и рвутся где-то близко.

Максим и Андрей не отходили от Кинтельяна. Они сидели в самом дальнем углу риги, смотрели на поляну, по которой одиноко бродила лошадь поручика, и слушали неторопливый рассказ партизана.

По поручению комиссара Топилкина Кинтельян ездил в город добывать патроны. В городе он попал прямо на квартиру к Соколовской, и дальше уже ни о чем беспокоиться ему не пришлось. Несколько дней он прожил в маленьком домике на окраине у одного деповского рабочего, а накануне отъезда явилась Ольга Львовна и сказала, что сама тоже едет в партизанскую армию на Юксу. Нагрузили возок, выехали, почти весь путь проехали благополучно. А неподалеку от Жирова на проселке опознали Кинтельяна кулаки-односельчане Буяновы и, видать, донесли. Через полчаса подводу нагнали верховые. Так и очутились Кинтельян с Ольгой Львовной в белой контрразведке.

– Солдаты! А-а-а! – раздался в риге чей-то истошный вопль. Сидевшие на соломе вскочили, заметались по риге.

Максим высунулся в дыру. За маслобойней, на бугре, он увидел конников. Они приближались на рысях. Вот они скрылись в ложке, потом вынырнули оттуда и растянулись по взлобку.

Вдруг конники осадили лошадей, постояли на одном месте, повернули и понеслись галопом.

Узнав своих, Максим выбежал из риги. По березнику, на село лавой неслись партизаны Тимофея Залетного. Они мелькали среди оголенных деревьев, на зимнем солнце поблескивали клинки и винтовки, и оттого казалось, что движется их несметное число.

Голубые глаза Максима заискрились, худощавое лицо запылало румянцем.

– Наши идут! – закричал он, потрясая винтовкой.

Опережая друг друга, люди с восторженным ревом бросились из риги.

Отряд Залетного пронесся по березнику, вздымая снежную порошу, и скрылся за домами. Вскоре на улицах Жирова завязался ожесточенный бой.

Соколовская собрала всех, кому достались винтовки, и повела в село.

Максим с удивлением поглядывал на нее. Ольга Львовна была в ботинках. Ноги ее вязли в снегу до колен, юбка заплеталась и мешала двигаться. Но, выставив как-то странно вперед плечо, она не отставала от Кинтельяна и Максима.

Огородами и пустырями отряд выбрался к волостному правлению, где размещался штаб белых.

Офицер, руководивший эвакуацией штаба, испуганно закричал, бритое, морщинистое лицо его перекосилось от страха. Он заметался по двору, потом всунул дуло револьвера в рот и выстрелил.

Солдаты у ворот побросали винтовки и подняли руки. Мужики, грузившие ящики с бумагами и со штабным добром, опасаясь, как бы партизаны в горячке не перестреляли их, последовали примеру солдат. Только Евдоким Юткин не захотел сдаться. Перепрыгивая через сани и ящики, он бросился в ворота и не по летам быстро и легко побежал через площадь к церкви.

Вскинув винтовку, Кинтельян выстрелил в него, но Евдоким продолжал удаляться, с каждой секундой ускоряя свой бег. Кинтельян выстрелил еще. Евдоким споткнулся, но не упал.

Раздосадованные неудачей Кинтельяна, партизаны принялись палить в него из пяти винтовок. Но, словно назло им, Евдоким бежал невредимый. Он приближался уже к церкви, когда наперерез ему из проулка вылетели конники. Впереди них несся Тимофей Залетный.

Евдоким кинулся в одну сторону, в другую. Но Тимофей быстро настиг его. Вздыбился горячий конь. Сверкнула сабля. Евдоким Юткин рухнул на снег, как тяжелый лиственничный кряж.

Зимний день разгорался, невзирая ни на что. Дым от пальбы и подожженных изб, расстилавшийся над поляной, не мог заслонить ни желтого в голубой оправе солнца, ни прояснившегося синеватого неба, ни ослепляющих переливов искрящегося снега.

Пронизанный дневным светом березник просвечивался по крайней мере на полверсты. Резервы, которые Матвей приказал подвести из Пихтового лога, были замечены и обстреляны на довольно значительном расстоянии от места боя.

Матвей приказал партизанам рассредоточиться и передвигаться ползком.

Ожесточение боя не уменьшалось, хотя день был уже на половине и солнце стояло высоко.

Отряды и команды партизанской армии были изрядно потрепаны. Особенно пострадали стрелки. Захваченные губительным огнем пулеметов на середине поляны, они полегли, не причинив белым почти никаких потерь. Дробовые ружья стрелков производили много шума, но были бессильны против пулеметов и винтовок. Наиболее серьезные потери понесли дружины нападения.