Чтение онлайн

«…эти солдаты… — это они-то и давили, и тяготили, и выворачивали жилы…».

Видеть, слышать соратников после боя… — противно. Слишком многим собственным эмоциям они служат наглядным напоминанием. Не важно как ты вёл себя в бою. Важно, что ты — чувствовал, волновался. И вспоминать это сразу, пока эти чувства не затуманились, не «замылились»… Изнурительно.

Силы взаимного отталкивания преодолевают силы притяжения. Пока не придёт ночь, пока темнота снова не заставит людей сблизится, собраться вместе, защититься от тьмы мира кострами, хмельным, разговорами, друг другом.

По «полчищу» бродили отдельные люди и маленькие группки. В середине блестела Владимирская чудотворная, окружённая богатыми ризами причта, видны были хоругви Владимирского городского полка, ещё несколько стягов.

Но остальная часть линии, на которой пару-тройку часов назад кипел смертный бой, была пуста. Она ещё была видна, отмечаемая редким пунктиром лежащих человеческих тел и, более часто — обломками оружия, брошенными, расколотыми, сломанными щитами и копьями, «ежиком» воткнувшихся в землю стрел…

У иконы рядками лежали наши погибшие. Однообразно положенные на спину, с одинаково сложенными на груди руками, они казались одним воинством. Отрядом, выровнявшим своё построение в ожидании атаки. Предожидающих новых врагов с той стороны, куда были обращены их спокойные лица. С голубого жаркого неба.

Чуть в стороне, в куда большем беспорядке, на земле лежали тяжелораненые. Между ними ходили попы и несколько странно и разнообразно одетых фигур лекарей. Периодически четверо мужичков поднимали кого-то из этой части за руки-ноги, и перетаскивали к уже отмучившимся.

Левее, в глубине оврага, шевелились землекопы. Они копали длинную канаву на дне под «теневой экспозицией». Имея в виду устроить там братскую могилу погибшим воинам, с тем, чтобы заполнив её телами покойников, обвалить часть боковой стены оврага.

Где-то тут должен быть Сухан с ребятами, носилками и Лазарем.

Ой! Я же ему дал команду только до богородицы! Он же встанет там и не сдвинется!

Тут моё внимание привлекла странная процессия, вышедшая из леса. Четыре бойца тащили… каяк? Байдару? Какую-то кожаную лодку с закрытым верхом. Среди них была видна и знакомая фигура Сухана.

Несколько прислужников кинулись к ним навстречу, радостно вопя и размахивая разными ковшиками и глечиками. Я подошёл поближе. Точно — мой зомби.

– Сухан, ты чего тут делаешь?

– Воду ношу.

Ну, «зомбяра»! Ну и ответил! Хотя… настоящий математик — абсолютно истинно: кожаная лодка была полна холодной речной воды.

Какой-то монашек, предположив последующий выговор с моей стороны, кинулся защищать:

– Они воду принесли! Воды-то нет! Прочие-то грабить разбежались! Никому ни до чего! Страдальцам и пот-то смертный смыть…

Тут он замер с раскрытым ртом: Сухан вытащил из-за пазухи костяной палец на ленточке и протянул мне. Я уверенно надел его на шею, рядом с болтающимся «противозачаточным» крестиком.

– Ты, паря, рот-то закрой. На лежачих мертвецов, поди уже нагляделся, а ходячего — первый раз видишь? Тут, в пальце — его душа. Вот так и живём. А Лазарь наш где?

Лазарь был плох. Левое бедро опухло как бревно и посинело. Парню было больно. Так-то он молчит и чуть стонет непрерывно, но что — я своего человека не пойму? С которым столько уже бок о бок…

Пробегавший мимо попец и говорить о Лазаре не хотел. Пока «огрызок» к его глазу не приставил и не рявкнул. Так это… по люто-зверски. Потом… смысл понятный: «Много вас всех. Не напасёшься».

Костоправа бы мне, знахаря-травника ещё. Мараны нет. А сам я… сдуру ногу по бедро откочерыжить? Убью, нахрен, парня.

Разлили по кувшинам и ведёркам воду из байдары, отвязали фартуки, положили беднягу в лодку и понесли к Оке. Ребята говорят — лодейки с места стоянки сюда переставили. Наших видели. Хоругвь там собирается. Остатки хоругви.

Картинка… страшненькая. Из 22 человек, пришедших на «полчище» под стягом «чёрного петуха с лошадиным хвостом на кровавом поле» — четверо убитых, шестеро — «тяжёлых», десять — средних и лёгких. Целых — аж двое! Сухан и Резан. Что не удивительно: личное воинское искусство, боевой опыт — лучшая защита.

После, из разговоров, понял странную закономерность: почти все из «двухсотых» и «трёхсотых» — не убили ни одного противника.

Вот ребятки шли, гребли, трудились, учились, старались… Ни одного врага! Зачем?! Зачем было тащить их сюда?! В поход, в битву, на полчище?

Сухан, со своими сулицами и топорами, уничтожил десятка полтора. Ладно, он — «мертвяк ходячий», на него тяжело равняться… Я сам — зарезал троих. Ещё, наверное, вдвое — серьёзно ранил. Не зря мозолил руки веслами. Ладно я — попадун, нелюдь. Но вот же Резан! Он пятерых положил. Афоня, хоть и новик, а двоих завалил. Басконя парочку приколол. Если не врёт.

А остальные-то здесь зачем?! Численность изображать?! Чтобы на «полчище» — линия строя видна была?!

Воин должен убивать врага. А мы своих убитых хороним. Большинство из которых ни одного врага не убили. То есть — не-воины. Так зачем они здесь?!

Неправильно это…

Неся эту… байдару с раненым командиром, обходя трупы, над которыми уже стояли столбами рои мух, пиная прибежавших откуда-то собак, жадно слизывающих лужи крови с песка, отгоняя обнаглевших ворон, норовящих выклёвывать мёртвым мозг через глазницы, посматривая, как мужички «на счёт три» выкидывают в Оку трупы язычников и мусульман, очищая приглянувшийся кусочек пляжа, я всё чётче понимал, что эта катастрофа — безвозвратная потеря половины личного состава хоругви — моя личная вина. Следствие моего… идиотского героизма.