Страх
Шрифт:
Что это все же за дом? Простой кузнец и совсем не простая, видимо, из «бывших», женщина с сыном. Что свело их? Угадывалась за этим необычная, а может, обычная теперь судьба. Видно, для Ангелины Николаевны этот дом и этот кузнец – спасение от катка, который давит насмерть таких, как она, и, вероятно, уже раздавил ее мужа, ее близких, и она спаслась за спиной простого рабочего-кузнеца, взяла его фамилию, затерялась с сыном в гуще народной. И за это спасение благодарна ему и, наверное, искренне любит. Сидя с этими людьми, Саша прикоснулся к прошлой, дотюремной, доссылочной жизни. Среди нормальных, обыкновенных, простых людей сам себя чувствовал свободным человеком. Конечно, у него – проблемы работы, жилья, прописки, еще много чего сложного впереди. Но сейчас он наконец на свободе, на свободе, черт возьми! За ним не следят, не требуют документы, не спрашивают, кто он такой и откуда. Сидит парень, Людин приятель, и никому, кроме Людки, нет до него дела. Люда, конечно, появлялась тут и с другими мужиками, а вот сейчас с новым. И оставит его здесь на ночь. И он останется. Вари нет, была фантазия, возникшая в его сибирском одиночестве. Он теперь свободен во всех смыслах и по всем статьям. И пусть будет Люда: клин клином вышибают. После месяца мучительного пути по тайге, ночевок на вокзалах, мыканья в поездах ему хотелось теплой постели. Выспаться! Хоть одну ночь не на вокзале, не в общем вагоне, привалившись к жесткой деревянной стенке.
– Давайте споем, – предложила Ганна и затянула:
Легко на сердце от песни веселой,Она скучать не дает никогда,И любят песню деревни и села,И любят песню большие города.Люда и Глеб подтянули:
Нам песня строить и жить помогает,Она, как друг, и зовет, и ведет,И тот, кто с песней по жизни шагает,Тот никогда и нигде не пропадет…Вместо слов «кто с песней» Глеб пропел: «И кто с поллитрой по жизни шагает…»
– Не мешай! – одернула его Ганна.
– Хорошая песня, – сказал Саша.
Люда сняла руку с его плеча, посмотрела в глаза, тихо спросила:
– А ты что, не знаешь ее?
– Нет.
Она отвернулась, помолчала, потом опять посмотрела на него, тихо, но внушительно произнесла:
– А коль не знаешь – молчи!
Он понял свою ошибку: эта песня появилась, когда он был в ссылке, все ее знают, он один не знает, вот и выдал себя. Люда оправила на себе платье и этим движением отстранилась, спросила Ангелину Николаевну о какой-то женщине, что работала вместе с ней в ателье, и Ганна вступила в их разговор. Глеб и Леонид заговорили о бухгалтере, что не платит Глебу денег или платит мало. Глеб говорил улыбаясь, обнажая свои белые зубы, непрерывно повторял «дорогуша», но говорил с пьяным напором, а Леонид отвечал ему с пьяной угрюмостью, и казалось, что сейчас вспыхнет ссора, но рядом сидел Иван Феоктистович и, чтобы предупредить ссору, сказал Леониду что-то о рессорах или о полосовом железе, в шуме стола Саша плохо слышал, о чем они говорят. Да и не прислушивался.
Рухнуло ощущение, что он такой же, как и все, «простой советский человек». Нет, не такой же! Любое неверное, невпопад сказанное слово выдает его, хватило хоть ума не спорить с Глебом об Акимове. Три года он не был ни в кино, ни в театре, не знает новых песен, новых книг, даже машин новых не знает. Жизнь изменилась, и нельзя показывать, как он отстал. Лучше помалкивать, отделываться междометиями, пока не наверстает упущенное.
– Надо выйти. – Леонид встал.
– И мне, пожалуй, не мешает на дорожку, – присоединился к нему Глеб.
Они вышли.
И тут же Люда раздраженно сказала Ганне:
– Тамарка твоя опять подвела.
– Задержал ее директор, срочная работа.
– «Срочная работа», – с тем же раздражением повторила Люда, – знаем… Этот директор имеет ее по-всякому – и на диване и на письменном столе.
– Ладно тебе, Людка, не заводись! – примирительно сказала Ангелина Николаевна.
– Должна была прийти, – не унималась Люда, – не можешь, не обещай!
– Ничего она не могла сделать. Начальники теперь ночами работают. В Москве по ночам не спят и нашим приказывают.
– Не надо было набиваться.
Вернулись Леонид с Глебом, и перепалка прекратилась. Саше была неприятна грубость Люды, и эта Тамарка всего лишь повод, чтобы высказать Саше свое раздражение, свое нерасположение. Отшивает его. Злится.
Саша посмотрел на часы. Половина второго. Как добираться до вокзала, трамваи ночью не ходят.
– Чего, дорогуша, на часы смотришь? – спросил Глеб.
– Мне на поезд, – ответил Саша.
– Куда едешь?
– В Москву.
– Поезд в восемь, успеешь. Мы тебя подбросим. Леонид, когда за тобой машина придет?
– В два часа велел.
– Довезем Сашу?
Саша выжидающе смотрел на Леонида. Вспомнит или не вспомнит, что звал на работу? Если вспомнит, тогда скажет: «Какой еще вокзал, ты же ко мне на грузовую идешь».
– Довезем.
Не вспомнил. Значит, никакие шоферы ему не нужны, трепался просто так, в подпитии. Ладно! Сорвался Калинин, поедем в Рязань.
Поодаль от дома стоял грузовой «газик», покрытый тентом, – дежурная машина, такие бывают в каждом гараже.
– Куда сначала, на вокзал? – спросил Леонид.
– Сначала меня завези, – приказала Люда.
– Так ведь в сторону.
– Трудно тебе? Или бензина жалко?
Леонид что-то проворчал и сел в кабину.
Глеб подтянулся на руках, перемахнул через борт, помог подняться Люде и Ганне, те сразу плюхнулись на скамейки, что стояли по бокам кузова, последним взобрался Саша.
Ганна привалилась к плечу Глеба, задремала или сделала вид, что задремала, чтобы не ссориться больше с Людой.
Люда мрачно молчала. Молчал и Саша. Все было безразлично. Сидел в темноте, прикрыв глаза, ни о чем не думая.
Они долго кружили по темному городу, наконец машина остановилась. Люда открыла заднюю полость брезента, огляделась.
– Так, приехали.
Она встала.
– Саша, помоги мне.
Саша не двигался с места.
– Ну выйди из машины, помоги женщине.
Саша выпрыгнул из кузова, подхватил Люду на руки.
– Езжайте! – крикнула Люда.
Приоткрыв дверцу, Леонид выглянул из кабины.
– Езжайте, езжайте! – повторила Люда и махнула рукой.
3
Они стояли возле двухэтажного дома с длинным рядом темных окон по фасаду. Люда дернула дверь – заперта.
– Гады! Специально от меня закрыли.
Она прошла вдоль дома, постучала в окно, выждала, постучала еще. Зажегся свет, занавески раздвинулись, изнутри толкнули форточку, раздался старушечий голос:
– Кто?
– Тетя Даша, это я, Люда, открой.
Форточка захлопнулась, Люда вернулась к подъезду. Заспанная старуха в капоте, с всклокоченными седыми волосами впустила Люду и Сашу и, шаркая шлепанцами, удалилась в свою комнату.