Чтение онлайн

«В следующем году должна выйти замуж, а жениха пока не видно», — подумал Филип, хотя, конечно, он не верил в пророчество хлеба. Вполне возможно, что она так и останется до конца своих дней старой девой, правда, девой, если верить молве, она уже не была. Ходили слухи, что ее не то соблазнил, не то изнасиловал Уильям Хамлей.

Алина протянула хлеб своему брату Ричарду, но все еще погруженный в раздумья о ней Филип не слышал ее вопроса. Совершенно неожиданно в этом году ни Алине, ни Филипу не удалось продать всю свою шерсть. Остаток оказался небольшим — у Филипа десятая часть товара, а у Алины и того меньше, — но это было весьма неприятно. Филип даже беспокоился, как бы Алина на следующий год вообще не отказалась от торговли шерстью, но она осталась верна их договору и выплатила ему сто семь фунтов.

Сенсацией ярмарки в Ширинге явилось сделанное Филипом заявление о том, что в следующем году Кингсбридж будет устраивать собственную овчинную ярмарку. Большинство людей приветствовали эту идею, ибо налоги и пошлины, которые взимал Уильям Хамлей в Ширинге, были просто грабительскими, а Филип намеревался установить у себя гораздо более умеренные ставки. Однако граф Уильям на эту новость пока не отреагировал никак.

В целом Филип чувствовал, что дела монастыря идут даже лучше, чем он рассчитывал. Ему удалось решить проблему, вызванную тем, что каменоломня теперь уже была недоступна, и преодолеть попытки Уильяма закрыть кингсбриджский рынок, что вновь кипел каждое воскресенье и приносил деньги, необходимые для оплаты камня, который теперь покупали на каменоломне близ Марлборо. И несмотря ни на какие трудности, строительство собора не прекращалось ни на минуту, хотя и было очень близко к тому. Единственное, что сейчас тревожило Филипа, — это то, что Мод все еще не была коронована. И хотя она бесспорно оставалась у власти и получила поддержку епископов, до тех пор, пока не состоится коронация, ее авторитет зиждился на одной лишь военной силе. Жена Стефана все еще удерживала Кент, а община города Лондона занимала весьма двойственную позицию. Один удар судьбы или одно неудачно принятое решение могли опрокинуть ее, как опрокинула Стефана битва при Линкольне, и тогда снова воцарится анархия.

Филип заставил себя отбросить мрачные мысли. Он оглядел сидевших за столом людей. Игра закончилась, и они дружно навалились на угощение. Все они были честными и добродушными горожанами, привыкшими усердно трудиться и аккуратно посещать церковь. Господь их не оставит.

Они ели овощную похлебку, запеченную рыбу, приправленную перцем и имбирем, всяческие блюда из уток и сладкий крем. После обеда, прихватив с собой скамьи, на которых сидели, все направились в пустую недостроенную церковь смотреть представление.

Плотники смастерили две ширмы и установили их в боковых приделах восточной части собора, перегородив пространство между наружной стеной собора и первой опорой аркады так, чтобы скрыть от глаз зрителей последний пролет каждого из боковых приделов. Получилось нечто вроде кулис. Монахи, которые должны были исполнять роли, уже собрались за ширмами и ждали своего выхода. В дальнем конце нефа на столе лежал игравший роль святого Адольфа завернутый в саван безбородый послушник с ангельским лицом и, притворяясь мертвым, изо всех сил старался не хихикать.

К этой пьесе у Филипа было такое же двойственное отношение, как и к игре в «ответь-мне-хлеб». Ведь здесь очень просто можно было скатиться до непристойности и пошлости. Но людям она так нравилась, что, если бы он запретил ее, они наверняка поставили бы собственную пьесу, и за стенами монастыря, без надзора со стороны Филипа, она скорее всего получилась бы откровенно похабной. И кроме того, больше всего этот спектакль нравился самим игравшим в нем монахам. Сам процесс переодевания, лицедейства, совершения каких-то невероятных — порой даже кощунственных — поступков, казалось, давал что-то вроде разрядки, столь необходимой им, ибо всю остальную жизнь они проводили в обстановке торжественности и серьезности.

Перед началом представления ризничий наспех отслужил молебен, после чего выступил Филип и вкратце рассказал собравшимся о незапятнанной жизни святого Адольфа и сотворенных сим праведником чудесах. Затем он занял свое место среди зрителей и приготовился смотреть.

Из-за левой ширмы вынырнула здоровенная фигура, одетая в нечто, что с первого взгляда выглядело как цветастая одежда, а при ближайшем рассмотрении оказалось кусками яркой ткани, заколотой булавками. Лицо актера было измазано краской; в руках он держал мешок с деньгами. Очевидно, это был богатый варвар. При его появлении среди публики послышался восторженный шепот, сменившийся затем смехом, ибо люди начали узнавать актера: им был повар брат Бернар, которого все знали и любили.

Он несколько раз прошелся взад-вперед, чтобы зрители смогли вволю насладиться его видом, и кинулся насидевших в первом ряду детей, вызвав у них пронзительные вопли и крики, затем подкрался к алтарю, постоянно озираясь, якобы желая убедиться, что за ним никто не подсматривает, и спрятал там свой мешок с деньгами. Потом он повернулся к публике и, злобно прищурившись, воскликнул:

— Эти глупые христиане побоятся украсть мои денежки, ибо они думают, что их охраняет святой Адольф. Ха-ха-ха! — Закончив свой монолог, варвар убежал за ширму.

С противоположной стороны появилась шайка одетых в лохмотья разбойников с мечами и тесаками; их лица были испачканы сажей и мелом. Они с опаской стали рыскать по нефу, пока один из них не увидел лежащий за алтарем мешок с деньгами. Разбойники принялись спорить: украсть его или нет? Хороший Разбойник доказывал, что, если они украдут деньги, это обязательно навлечет на них несчастье, в то время как Плохой Разбойник говорил, что мертвый праведник не может причинить им никакого вреда. В конце концов они все-таки схватили мешок и, удалившись в дальний угол нефа, стали делить деньги.

Снова прибежал варвар и, увидев, что его обокрали, пришел в неописуемую ярость. Он подскочил к гробнице святого Адольфа и начал проклинать его за то, что тот не смог уберечь его сокровище.

И тут праведник «восстал из могилы».

Варвар от страха бешено затрясся. Не обращая на него внимания, святой Адольф подошел к разбойникам и весьма театрально, только лишь указуя на них перстом, начал разить их одного за другим. Они стали биться в предсмертной агонии, кататься по земле, нелепо извиваться и корчить ужасные гримасы.

Святой пощадил лишь Хорошего Разбойника, который снова положил деньги за алтарь. Засим святой Адольф обратил свой лик к публике и торжественно провозгласил:

— Да убоится каждый, кто сомневается в чудодейственной силе святого Адольфа!

Публика взорвалась одобрительными криками и аплодисментами. Вышедшие на середину нефа актеры застенчиво улыбались. Главная идея пьесы, конечно же, заключалась в финальных словах праведника, однако Филип прекрасно понимал, что зрителям больше всего понравились эпизоды дикой ярости варвара и предсмертных мук разбойников.