Чтение онлайн

Он подскочил и резко захлопнул крышку ноутбука, и от этого хлопка во мне все похолодело. Голос Коралин оборвался.

От презрительного взгляда Андраса у меня перехватило дыхание.

Мне хотелось все отменить, вернуться назад и никогда не знать того чувства, которое пропитало мое сердце, словно яд. Я хотела вернуть тот маленький огонек, тот лучик надежды, к которому я прикоснулась лишь на мгновение, рядом с ним, в жизни, которая всегда была разорвана на части.

– Андрас…

– Уходи. Убирайся!

Он схватил меня за руку и потащил прочь, прочь от той неприкосновенной женщины, которая стояла на возвышении посреди своего храма из дерева и света. Незабвенная, кроткая, изящная, с нежной улыбкой, которая смогла тронуть даже такого парня, как Андрас.

Для него существовала только она. Всегда только она.

Зрение затуманилось, грудь разрывала тупая незнакомая боль – она могла меня уничтожить. Мне хотелось плакать, отречься от себя из-за того, что я чувствовала, потому что за все время он ни разу не посмотрел на меня так, как я смотрела на него.

– Извини, я… она…

– Не говори о ней!

Андрас отпустил меня, когда я уже стояла на пороге. Гнева такой сокрушительной силы я на себе еще не испытывала. Это страдание делало его неистовым. Я смотрела на Андраса, сломленная, полная всего того, чего он никогда мне не даст, и я знала, что он собирался сказать в тот момент, когда наклонился ко мне с намерением уничтожить все, что с таким трудом выросло в моем сердце.

– Ты когда-нибудь испытывала любовь? Настоящую, которая разрывает тебе кости? Я – да, – прошептал он жутким голосом. – Она сделала во мне проломы и разъела меня кусочек за кусочком. И в конце концов от меня ничего не осталось. А теперь скажи мне, Мирея, кто из нас двоих не способен любить?

Андрас

Первое правило уличной драки: пусть думают, что ты конченый псих.

В академии для отпрысков толстосумов, где получал образование мой отец, этому не учат; единственное, что имеет значение в тех кругах, – внешний вид, и чем ты грязнее внутри, тем более лощеным должен быть снаружи.

Это не указано и на визитной карточке старого друга семьи, который приходит в гости на ужин и выдает десятилетнему мальцу бредовую рекомендацию для поступления в один из самых престижных университетов страны.

Тем не менее даже в сомнительных ситуациях приятная улыбка зачастую является лучшим средством устрашения. Независимо от того, политик ты, спортсмен или игрок-неудачник, чувство власти, которое ты внушаешь другим, является лучшим орудием нападения в твоем арсенале, единственным холодным оружием, которое закон разрешает тебе использовать.

Я усвоил это еще слишком маленьким, чтобы войти в избранный круг лощеных, и слишком наивным, чтобы стать уличным бандитом. Я впитал этот постулат через кожу, как яд, получив его от людей одной со мной крови.

Некоторые вещи, как бы сильно ты их ни ненавидел, становятся твоими.

Презрение – маслянистая и грязная слизь, которая прилипает к твоей душе независимо от того, выделяешь ли ты ее сам или другие; это смазка для движущих механизмов жизни. И мне нравилось видеть в глазах людей презрение, нравилось замечать его искаженную тень на дне их испуганных вытаращенных глаз, потому что, когда другие решают, что ты дерьмо, тебе в конечном итоге хочется подтвердить их правоту.

Быть первым – вот единственное, что мне внушил этот кусок дерьма, мой отец.

Для лучших из худших всегда зарезервированы места на трибуне для почетных гостей.

– Ну да, я трахнул твою девушку, – произнес я довольным, самым подлым тоном, на какой был способен. – В конце концов, это не должно тебя удивлять. Она фактически упросила меня это сделать.

Тот полудурок впал в ступор. Стоял встрепанный, привалившись к стене. То, что она глазами много раз умоляла меня поиметь ее в раздевалке или перед матовым зеркалом в клубном туалете, было правдой. Так что я не совсем врал, хоть никогда и пальцем не притронулся к его плаксивой подружке.

– Может быть, если ей так понравилось, стоит как-нибудь повторить. Почему бы и нет…

С каким наслаждением я издевался над ним. Он уже успел дать мне под дых, и это подожгло меня, как пороховую бочку.

Боль для меня была спусковым крючком, стимулом, который воспламенял нервную систему, словно вброс кислорода. Дело не в адреналине, не в горстке гормонов и кортизола, выделяемых какой-то железой в мозге, – это потребность иного рода.

Прилив крови к мышцам, расширение сосудов, зрачков, чувство силы, которое будоражило тело и готовило его к ответной реакции, к тому, чтобы ничего не чувствовать, к превращению болезненных ощущений в острое и волнующее покалывание.

В боли была сила. И нет смысла сравнивать это чувство с сексуальным возбуждением, потому что в такие моменты я испытывал совершенно особое удовольствие, в котором было что-то грубое, свирепое, пронзительное. То, что позволяло забыть о внутреннем опустошении, избавиться от отвратительного чувства вины с его привкусом едкой кислоты во рту.

Такое чистое, первобытное, чувственное состояние, свободное от запретов. И я не знал лучшего способа впасть в экзальтацию, чем боль. А потом возбуждение вспыхнуло во мне снова.

Это длилось долю секунды: голова откинулась в сторону, волосы упали на глаза. Щеку как будто чем-то обожгло. Резкое, ошеломляющее ощущение.

Сначала я не почувствовал ничего, кроме пульсации в висках и грохота в черепе. Когда я обернулся, то оказался перед ней.

Кровь бурлила в мозгу, ломая внутренние преграды, затуманивая чувства: перед глазами бледнело размытое пятно лица в обрамлении черных волос.

Галлюцинация. Призрак. Причем настолько реальный, что сердце перестало биться.