Сосуд
Шрифт:
— М — м-м…
— Да, моя хорошая, твой драгоценный Аарон выторговал тебя у меня! Как дешёвку на рынке за нехитрую безделицу, коих у его матери сундуки! Я дал срок ему. Месяц. И не случайно. Месяц, время, дарованное тебе для выбора. Молчишь?!
Круглые фиолетово — карие глаза с ужасом взирали на меня. В их глубине плескалась боль. И я был рад ей. Пусть ощутит то, что ввергло меня в бездну неведомых ранее страданий. Быть преданным?! Отодвинутым на второй план?! И кем?!
— И что?! Ты упала ему в руки, словно перезрелый плод, поверив сладким речам! А я, я дал тебе нечто большее! Я дал тебе возможность жить так, как ты хотела! Свободной ото всех! Независимой магианой! Я назвал тебя своей ученицей! Я потакал всем твоим капризам! Сквозь пальцы смотрел на твои безобразия и выходки! Тебе оставалось только одно!
— Мммым?!
— Устоять! О, боги, неужели это было так сложно?!
Резко встав, движением руки освободил девушку. Я думал, что услышу слова оправданий, но нет — тишина.
Всё моё естество было возмущено и это возмущение передалось окружавшей меня природе. Кроны деревьев сгибались под невероятно могучим ветром, листва летела каскадом вниз. Лепестки поникших цветов съёжились и усохли. Трава сухим желто — бурым ковром устилала мой некогда прекрасный сад. Но мало что трогало меня. ОНА молчала, когда я меньше того желал.
— Прости… — хриплый голос, в котором уже слышались начинающиеся рыдания, заставил меня посмотреть на неё, — Прости…
— И это всё?!
— Прости…, — и первая капля, но не дождя, а слезы сорвалась с её щеки, — Мне очень жаль…
— Дрянь! — злое слово, что с самого начало крутилось у меня на языке, я с удовольствием кинул ей в лицо, — Это твоё… я нёс его тебе!
Совершенно гладкий кусочек золотого сплава, что некогда был медальоном, перевитый кожаным шнурком, упал к её ногам. Не желая видеть её радость от обретенной свободы, я шагнул в портал, а вслед неслось:
— Прости меня! Я умоляю… умоляю…
Кьяра.
Наверное, тогда, когда Рихард покинул меня, я желала только смерти. Мгновенной и неотвратимой. Однако мои молитвы не были услышаны. В моей душе пустыня, последняя влага вышла вместе со слезами горя и обиды.
Я так и не сказала герцогу, что выбрала его. И тот единственный поцелуй, что был мною подарен Шейну, был первым и последним. Последним, потому, что я прощалась с ним. Но не на месяц, а навсегда.
Я плакала не по Аарону, стоя у ручья, как мог бы подумать и, скорее всего, подумал Рихард, я оплакивала ту жизнь, которая могла бы быть у меня, родись я не дочерью охотника. Или же подари мне Айора судьбу жены — Найрими. Я оплакивала детей, что никогда не родятся у меня и графа. Мальчика, с его чудесными серебристыми глазами, и девочку, со столь же обаятельной улыбкой, как у отца. Я оплакивала мир, где царит счастье и любовь, но который никогда не станет моим.
Но герцог Дахрейн не дал мне права слова, в один миг лишив возможности сказать, что моя жизнь в его руках.
Я вздрогнула, почувствовав руку Элжбет на моём плече:
— Утраченного не вернуть, маленькая леди, но с этим можно смириться. Так нам велит богиня Айора!
— Ох, мадам Элжбет, как можно смириться с тем, что в один и тот же день ты обретаешь надежду и теряешь её?!
— Можно, ибо завтра наступит новый день, и первый луч солнца укажет вам путь, как склеить свою жизнь по кусочкам.
— Вы верите в это, мадам?! — я утерла слезы и, подобрав подол платья, встала.
— А как иначе, леди?! Как же иначе?!
Меня обняли заботливые натруженные руки.
— Пойдемте со мной, госпожа, здесь становиться слишком холодно. А я расскажу Вам, что значит терять, без надежды обрести вновь. И обретать, не веря.
Обнявшись, мы шли с нею по дорожке, ведущей в Замок, а некогда великолепный уголок природы уродливым пятном расползался в сгущающихся сумерках.
— Неужели я погубила этот дивный мирок?!
— Ну, что вы! Всё дело в магии… магии, что есть в каждом из нас. Оглянитесь!
Сделав, как мне сказала Элжбет, я увидела, как на том самом месте, где я предавалась унынию и горю, хрупкие цветы примулы медленно распускали свои лепестки.
— Но как же?!
— Это всё вы, миледи. Всё вы. Ваши слёзы истинного раскаяния дали жизнь этим цветам. А завтра, когда на вашем прелестном личике засияет улыбка, вы увидите этот сад еще более прекрасным, чем он был до этого.
— Ох, мадам Элжбет, почему вы так добры ко мне?!
— Дитя, мы слишком долго вас ждали. Поверьте, мне. И вы оправдали все наши даже самые смелые ожидания.
— И что же я такого сделала?!
— Вы посадили ростки любви в этом маленьком саду! — и мадам экономка замка Сумрак загадочно улыбнулась. Я же с сомнением посмотрела на развороченные клумбы и искореженные деревья. Выжженную траву я видела достаточно чётко, но вот никаких ростков я не наблюдала. О любви же и речи не шло…
Глава 26. О том, что жить хорошо… а хорошо жить — еще лучше
— Ну, вот! Горячего молочка выпили, теперь и простуда не страшна, — заботливые руки мадам Элжбет убрали поднос с моих коленей и поставили на столик.
— Мадам Элжбет, я вам так благодарна! — удобно устроившись в кровати, я доедала воздушную булочку с корицей, — Если бы не вы… Не знаю, со мной впервые такое.
— Какое?! — женщина возраста моей мамы села на край постели и участливо посмотрела на меня.
— Так, будто весь мир раскололся на двое и… и обрушился тысячью осколками.
— И самый острый, самый крупный осколок впился в твоё сердце, терзая и мучая тебя… — экономка задумчиво вертела уголок фартука в руках.
— Откуда вы знаете?!
— Потому что я любила. И моя любовь не принесла мне ничего, кроме боли и страданий, — Элжбет уголком фартука вытерла набежавшую слезу, — Вот же напасть, столько лет прошло, а никак не забудется.
— Но… я не люблю! — это смешно, какая любовь?!
— Любишь, девочка, любишь. Просто пока не приняла это, а потому и больно, и обидно, и стыдно — всё в одном узелке. Уж поверь мне, я-то знаю.