Чтение онлайн

— Брат привез из Греции. Раньше она стояла на могиле одной любвеобильной девицы, но я подумал, кому она там нужна? Пусть приедет в Рим и станет свободной.

— Могильный памятник продажной девки? — изумился Зосим. — Свобода?…

— Ну да. Продажней Свободы нет на свете богини. Одним она дает без всякой платы, с других требует миллионы. Обожает золотишко. Но сама Свобода — это неиссякаемый кредит. Да ты посмотри на нее, посмотри на ее профиль! Кого она тебе напоминает, а? Погляди! — крикнул Клодий с восторгом, будто в самом деле узрел перед собой богиню. Зосим всмотрелся. Несомненно, лицом она походила на Юлию, дочь Цезаря и жену Помпея. Чем дольше всматривался Зосим, тем разительней становилось сходство.

— Не может быть… — прошептал Зосим. — Невозможно…

— Разумеется, прежде она была немного другой. Но я позвал римского скульптора, и он усилил сходство. Разве она не достойна быть нашей Свободой?

— Но ведь когда-то это была…

— Не имеет значения. Тем и хороша Свобода, что ей безразлично, кем мы были, но лишь — кем мы стали.

— Странные речи ведешь ты подле богини, — потупился Зосим и глянул исподлобья на статую гречанки с лицом прекрасной Юлии. — Как бы она не покарала тебя, доминус.

— Храм еще не освящен, так что пока это только мраморное изваяние, и только. Мы можем говорить все что угодно. И потом, я уверен, моей Свободе нравятся мои речи. — Клодий улыбнулся статуе, как живой женщине, — обещающе и дерзко.

— Хозяин, ты где? — раздался снаружи голос Полибия, и на пороге, загородив свет, возник гладиатор. — Я тут письмишко принес. — Он протянул Клодию запечатанные таблички.

— От кого?

— От Помпея. Но не тебе. Бибулу. Письмоносец почти не сопротивлялся.

— Тебя не узнали?

— Надеюсь, что нет.

— Опять Бибул и Помпей!

Клодий бесцеремонно сломал Помпееву печать и принялся читать. Помпей просил Бибула обсудить в сенате вопрос о назначении его, Помпея, ответственным за снабжение Рима хлебом с правом назначать легатов и контролировать всех наместников в провинциях. Клодий ухватился за цоколь Свободы — у него потемнело в глазах. Великий нагло украл у народного трибуна бесценную задумку — через хлеб получить власть практически над всей Республикой, получить на целых пять лет военный империй и возможность распоряжаться огромными суммами.

Клодий перечитал письмо. Внизу мелким почерком была приписка. Клодий едва сумел ее разобрать: «Я готов поддержать оптиматов. Но законы Цезаря не трогать».

Что же получается? Помпей хочет заключить союз с аристократами, но при этом желает выглядеть чистеньким перед Цезарем.

Клодий заметался по храму. Неужели Помпей думает, что народного трибуна можно игнорировать?

Ну, нет, ты заплатишь за свое предательство, так заплатишь, Великий…

— Плохо дело? — сочувственно спросил Зосим.

— Фекально. — Клодий провел ладонями по лицу, будто стирал грязь. — Надо решать вопрос с хлебом.

Храм Диоскуров [110] — Кастора и Поллукса — был одним из самых красивых в Городе, особенно теперь, после недавней перестройки. С его высокого подиума любили выступать ораторы, ища благосклонности толпы. В тени его портика не раз располагались преторы, чтобы вершить суд в присутствии народа. Капители его беломраморных колонн кудрявились листьями аканта и были раскрашены в желтый и красный цвета, а двери обиты медью, сверкающей, как золото, и кое-кто клялся, что это настоящая коринфская бронза.

На форуме, как всегда, толпился народ — пришли посудачить, узнать последние новости, встретиться с друзьями или купить что-нибудь в лавках. Многие не могли жить без форума, как без еды и питья, — им льстила мысль, что они стирают подметки своих кальцей о плиты мостовой не где-нибудь, а в центре мира.

Из лавки у самого входа в храм несся истошный крик: там этруск-дантист выдирал очередному пациенту зубы.

Помпей стоял на ступенях храма Кастора и Поллукса в окружении шести рослых парней-ветеранов, которые вернулись с ним с Востока. В тени храмового портика толкалось немало желающих переговорить с Великим. Один уже прорвался… ба! да это же Квинт Цицерон. Опять пришел хлопотать за братца.

Клодий легко взбежал по ступеням, отстранил двух просителей, терпеливо ждущих очереди, оттеснил бесцеремонно Квинта Цицерона.

— Мне надо с тобой поговорить, Гней Помпей. — Пока ему удавалось сдерживаться и ничем не выдавать своей ярости.

У Квинта лицо пошло пятнами. Гневлив Квинт Цицерон и несдержан — а вдруг возьмет и всадит кинжал меж лопаток? Нет, не посмеет. Дерзости не хватит.

— Говорят, ты теперь на стороне Цицерона и хочешь помочь говоруну вернуться в Рим? — дерзко спросил Клодий Великого.

На круглом лице Помпея, казалось, навсегда застыло удивленное выражение — постоянно приподнятые брови, продольные морщины на лбу. В нем чувствовалась сила — физическая и душевная сила старого солдата, и одновременно — какое-то неуместное смущение, почти робость.

— Наверное, он и так слишком сурово наказан тем, что его отрезали от меня. И от Города. Марк Туллий — мудрый человек.

— Слишком сурово наказан? — Клодий подался вперед. — Совсем не слишком. Он сидит в Фессалониках у своего друга-квестора, в доме что ни день, то пирушка, толпа приходит послушать его умные речи, он может писать свои сочинения, может делать все, что угодно, может завести молоденькую любовницу — его сварливая Теренция осталась в Риме. А он лишь стонет, рвет на себе волосы и рассылает всем мольбы о помощи. И этого человека ты называешь мудрым? Как же его стоицизм? Или философия больше не служит ему утешением?

По поводу стоицизма Помпей ничего сказать не мог.

— Я решил вернуть Цицерона, — заявил он напрямую.

— Ты решил примириться с оптиматами, Помпей! — взорвался народный трибун. — Возвращение Цицерона — это взятка твердолобым сторонникам старины — за то, что они дадут тебе полномочия по снабжению Рима хлебом и право распоряжаться казной. — Они смотрели глаза в глаза: ростом они были равны. — Не так ли?

— Неужели ты, Клодий, надеялся, что тебе поручат снабжение хлебом Города? Ты слишком молод, чтобы получить такое ответственное поручение.