Чтение онлайн

— Публий Клодий говорит, что был в Интерамне, в своем поместье, а это в ста милях от Рима. Кавсиний Схола это подтверждает, — вступил в разговор защитник Клодия. — Прошло столько времени, как ты можешь помнить, сиятельный, что было в тот день?

— Как же я мог забыть! Он приходил ко мне, и мы вместе долго вспоминали памятные декабрьские Ноны моего консульства, когда я стяжал бессмертную славу.

— Может, ты и меня видел в те самые декабрьские Ноны, а не в третий день до нынешних? — выкрикнул со своего места Клодий. — Ведь я охранял тебя во время заговора Катилины! Я спас тебе жизнь!

— Точно помню, что именно в тот день Клодий заходил ко мне, — повторил Марк Туллий.

— Цицерон, тебе языком только горох молоть, [74] — выкрикнул кто-то из толпы.

— Он помнит заговор Катилины — больше ничего! — закричал другой, и Клодий узнал голос Зосима. — Во всем другом ему веры нет.

— Нет веры! Нет! — неслось сразу со всех сторон.

Судьи вновь принялись совещаться. Похоже, они уже собирались голосовать. Вопрос лишь в том, поверили они «Спасителю отечества» или нет? Такой свидетель, как Цицерон, вполне мог изменить ход судебного процесса. Клодию очень не нравилось, что судьи перешептываются так долго, но он старался выглядеть беззаботным, как будто все происходящее его не касалось.

Наконец совещание прекратилось, обвинитель не стал никого больше вызывать, судьи тут же перешли к голосованию и накидали табличек в урну. Подсчет голосов дал удивительные результаты: двадцать пять судей — за осуждение, зато тридцать один заполнил таблички неразборчиво. Надо же, какая стеснительность! Таким образом, суд оправдал Публия Клодия.

Клодий сорвался с места, пробился сквозь толпу к Цицерону, который после оправдания обвиняемого, казалось, еще больше гордился своей неуместной правдивостью.

— Видишь, сиятельный, твоим обвинениям судьи не поверили! — выкликнул Публий.

— Напротив. Мне поверили двадцать пять судей. Остальные не поверили тебе. Только, получив взятки, они решились тебя оправдать.

Стоящие вокруг зеваки захохотали. Теперь этот анекдот пойдет гулять по Городу. Клодий в ярости закусил губу. Остроумного ответа, как назло, на ум не приходило. Да и что тут ответить? Цицерон!

А консуляр улыбнулся и добавил:

— Наглого человека я делаю скромным не только важностью своей речи, но и подобными замечаниями.

Цицерон даже не пытался скрыть, что ему доставляет удовольствие унижать друга. Марк Туллий чувствовал себя героем, который вступил в бой за справедливость, позабыв о личном. Но вряд ли они теперь будут считаться друзьями.

Поздно вечером Клодий, прихватив чашу с вином, направился в таблин. Раб-прислужник зажег светильники и свечи так, чтобы сделалось почти светло, потом принес из кухни несколько остывших углей.

Держа чашу в руке, Клодий прошелся вдоль стены, размышляя и улыбаясь своим тайным мыслям. Теперь ему никто не сможет помешать — он Бешеный, так называл его отец, бешеный в достижении своей цели.

Клодий взял уголек и на облупившей фреске — что-то растительное, теперь уже не разобрать, что, и принялся быстро чертить лестницу. Вот первая ступень — это должность квестора в Сицилии, где Клодия, скорее всего, заставят заниматься поставками хлеба. Город Рим столь огромен, что вопрос его снабжения — постоянная головная боль сената. Сделавшись квестором, молодой магистрат обеспечил себе место в сенате — он автоматически становился одним из тех шестисот, кто вершит дела в Республике, и только цензоры могут вычеркнуть сенатора из списка. Затем… Клодий помедлил и провел длинную горизонтальную черту. Это трибунат, в карьерной лестнице такой ступеньки нет, но должность народного трибуна может служить прекрасной площадкой для подготовки к дальнейшему подъему, к распространению своей власти фактически на весь Город — Клодий прочертил горизонтальную черту от стены до стены. Кстати, народный трибун вполне может предложить закон, ограничивающий власть цензоров. Почему бы и нет? Что дальше? Конечно же, должность эдила, новая ступень — для пущей популярности придется устраивать пышные игры, в этот год понадобится много денег, несколько миллионов из собственного кармана. Неважно, их потом можно вернуть. Еще одна ступенька — это должность претора. Только спустя десять лет после квестуры. Долго ждать, слишком долго. Претор — это серьезно. Под властью претора суды, у претора право вести военные действия; после консула — должность самая важная и почетная. На следующий год претор может получить провинцию в управление. Клодий написал на стене «провинция». А дальше… О, дальше — самое заманчивое и желанное — должность консула. Но это только спустя три года, в 706 году. [75]

И, будучи консулом, надо подготовить себе новую площадку… Должность в провинции… Нет, что-то куда более значительное…

Клодий провел еще одну горизонтальную черту.

Гермион спал, прижавшись к боку юной рабыни-гречанки. Ему снилось… Он не запомнил, что ему снилось в то летнее утро, кажется, что-то очень хорошее, когда он вдруг слетел с кровати и треснулся головой о стену. Чьи-то сильные руки схватили его и поволокли по лестнице вниз. В лицо дохнуло морем — значит, неизвестные вытащили Гермиона на террасу. Здесь его оставили лежать на мозаичном прохладном полу. Он всхлипнул, схватился за ушибленный бок и сел. Придя в себя, увидел, что в кресле напротив него, спиной к встающему уже солнцу, расположился человек. Лучи били Гермиону в лицо, и он не мог хорошенько рассмотреть гостя. Лишь контур головы, плеч. Осанка римская. Нетрудно угадать и складки тоги. Гермиона охватило нехорошее предчувствие. Он оглянулся: у него за спиной стояли двое. Один высокий, худощавый, со светлыми варварскими глазами и рваным шрамом на щеке; второй смахивал немного на грека, но ширина плеч и зверское выражение лица не сулили ничего хорошего.

— Нам пора с тобой познакомиться, Гермион, — заговорил римлянин, сидевший в кресле. — Видимо, ты решил, что достаточно иметь дело с наместником, а на Публия Клодия Пульхра можно не обращать внимания. Ты меня расстроил, Гермион. Ты занимаешься поставками хлеба в Рим. Как теми, что собирают в счет налогов, так и теми, что идут по закупкам хлеботорговцев. И что же я вижу…

Тут Гермион разглядел, что в руках у гостя сшитые тетрадкой листы папируса, и гость их задумчиво листает.

— Доминус, я стараюсь изо всех сил, — пролепетал грек.

— Это и видно, — усмехнулся гость. Ярко блеснули зубы. — Но ты, кажется, забыл, что все римляне учатся в школе и умеют читать и считать. Я очень хорошо считаю. Так вот, я лично проверил кое-какие твои записи по приходным книгам и выяснил удивительную вещь. Ты брал хлеб у общин в счет уплаты налогов и записывал одну цену, а когда отправлял в Рим — цена указывалась совершенно иная. В результате многие общины оказывались тебе должны. Ты сам ссужал их деньгами, а потом выколачивал долги, отбирал семейные ценности, поместья, дома. Разве можно так относиться к своим соотечественникам? Нехорошо, Гермион. Очень нехорошо.