Чтение онлайн

Он повернулся и пошел прочь от отвратительного зрелища, опустив руку в карман пиджака, который он всегда носил. Деревенский пиджак из грубой шерсти, сшитый для него Марицей. Он попросил ее специально сделать один глубокий карман, спрятанный в особом клапане за подкладкой. Она никогда не спрашивала его, зачем, а он не сказал, решив, что сохранит флакон и покажет ей по особому случаю, в их брачную ночь.

Сейчас сквозь подкладку он сжал предмет, спрятанный в кармане. Всю войну он носил свою половину флакона Коломбы, завернутую в шерсть ягненка. Он выжил, считал Стефано, благодаря силе того счастливого талисмана. По той же самой суеверной логике Стефано решил, что Витторио тоже должен быть жив. Его не оставляла мысль, что, если бы Коломба не отдала флакон, судьба, оберегающая ее всю жизнь от зла, не оставила бы ее и в конце.

Когда его палец коснулся флакона, Стефано молча поклялся. Как бы трудно ни было ему, он и Витторио должны вместе заявить свои права на наследство. В конце концов такова была воля их матери.

Прошел уже год после окончания войны, когда Стефано начал понимать, как глуп он был, строя свои планы только на суеверии. Да, в военное время естественно и простительно держаться за нелогичные понятия, то, что поддерживало изо дня в день. Поэтому он верил, что остался жив благодаря счастливому талисману. Верил также, что и Витторио, должно быть, жив и придет к нему.

Но время шло, а Витторио не объявлялся. Стефано начал сомневаться, выжил ли он. Он искал его в фашистских партийных документах, когда они стали доступны, проверял списки, составленные союзническими властями, касающиеся скрывшихся коллаборационистов и военных преступников, но не мог отыскать следа ни Витторио Д’Анджели, ни Рудольфа Коппвельдта. Единственное открытие, которое он сделал, было то, что Карло Бранкузи умер в одной из тюрем Муссолини.

В качестве подопечного Бранкузи Стефано получил право просмотреть любые документы своего опекуна, которые будут обнаружены. Он нашел письмо, написанное почерком Бранкузи, в котором говорилось, что адвокат соглашается взять на себя юридическую ответственность за сыновей Пьетры Манзи, а с ним еще свидетельства о крещении его самого и Витторио. Однако ключа к тайне, кто были их отцы, Стефано не нашел. Когда-нибудь, подумал он, ему, может быть, они пригодятся, поэтому он взял их.

После войны он вел уединенный образ жизни, не в состоянии получать удовольствие от женского общества, хотя было много желающих разбудить его желание. Он не смог отыскать спасительную нишу в повседневном мире, поэтому брался за случайную работу, а когда накапливалось немного денег, отправлялся в горы, где была похоронена его любимая, как призрак бродил по опустевшим домам деревни, где ему все еще слышался ее смех, и пытался писать стихи.

Вдохновение, однако, не приходило, и Стефано всегда возвращался в Милан с надеждой, что Витторио объявится и что наследство Коломбы спасет его от серости жизни.

Наконец он решил, что ждать больше нет смысла.

Сентябрьским днем 1947 года Стефано не торопясь шел по Рю дю Рон в Женеве, наслаждаясь неожиданно мягкой погодой и бесхитростным удовольствием, которое он получал, идя по улице в стране, не разрушенной войной. В Женеве не было разбомбленных зданий, не было уличных мальчишек, выпрашивающих шоколад и сигареты у американских солдат, которыми все еще кишела большая часть Европы, не было сифилитических девушек, торгующих своим телом на углах улиц за несколько лир, чтобы накормить свои семьи. Господствующее ощущение порядка и нормального хода жизни внушило ему чувство оптимизма.

Солнечный день казался ему хорошим предзнаменованием, как само название города, где, чувствовал он, судьба его изменится. Женева. Как Генуя оно происходило от лигурийского [9] слова, которое означает «появившееся из воды». Он утонул в отчаянии, оставленном войной, подумал Стефано. Теперь он готов всплыть.

Он предвидел небольшие затруднения в выполнении своей миссии. Витторио не было два с половиной года, почти столько же времени назад кончилась война. По всей вероятности, он исчез, иначе он попытался бы до этого времени связаться с ним.

Стефано подошел к Гелветиа Кредитансталт, зашел в сводчатый вестибюль и направился по блестящему мраморному полу к столу, где сидел клерк. Говоря по-итальянски, он назвал свое имя и попросил встречи с человеком, с которым вела дела Коломба. Стефано запомнил имя, которое один раз упомянула его мать: господин Линднер.

— Прошу прощения, синьор, — ответил также по-итальянски клерк, — но господин Линднер здесь больше не работает. Возможно, господин Стиммли, его преемник, сможет помочь вам.

Стефано на мгновение охватила паника. Именно с господином Линднером Коломба договаривалась поместить на хранение драгоценности. Если попросить об одолжении, об изменении условий выдачи коллекции, старый партнер Коломбы, вероятно, не пошел бы навстречу? Но потом Стефано осенило, что Линднер был дежурным служащим, когда Витторио сдавал на хранение драгоценности. Возможно, лучше иметь дело с тем, кто раньше не знал ни одного из наследников Коломбы. Да, господин Стиммли подойдет, согласился Стефано.

Клерк на минуту исчез, потом вернулся и повел его в обшитый панелями кабинет, строго обставленный в швейцарском стиле.

Высокий человек с прилизанными волосами цвета олова поднялся из-за большого стола и вяло пожал Стефано руку. По традиции швейцарских банковских служащих на нем был официальный костюм, состоящий из полосатых брюк и фрака. Он представился, прежде чем предложить Стефано сесть в кожаное кресло.

Стиммли так же безупречно говорил по-итальянски.

— Мне передали, синьор Д’Анджели, что вы хотели видеть господина Линднера. Я принял все дела, которые он вел.

— Имеется в виду нечто необычное — вклад, сделанный перед войной и не тронутый до сих пор.

Стиммли вяло кивнул.

— В этом нет ничего необычного, синьор. В то время многие искали спокойную гавань для…

— Необычным было не время, — нетерпеливо прервал его Стефано, — а само содержание вклада: это большая коллекция драгоценностей, стоящая многих-многих миллионов лир.

— Вот как? — Стиммли удалось изобразить удивление, словно речь шла о том, что ему следовало знать, однако он не знал.