Чтение онлайн

Алекс перехватывает его поудобнее, приподнимает вверх. Сын замирает, не зная, как реагировать. Я так высоко его никогда не поднимала. Алекс опускает, вновь поднимает. Держит крепко, уверенно.

У меня душа в пятках!

— Пожалуйста-пожалуйста! — пищу. — Осторожнее!

На третьем подъеме Демьян взрывается хохотом, и я невольно улыбаюсь. Он все еще в смятении, потому что никогда раньше так много не общался с мужчинами.

— Тяжеленький, — хвалит Алекс.

Решив, что он ко мне обращается, я тут же отвечаю:

— По верхней границе нормы идет. И в росте тоже. Я одежду на размер больше беру. Он и родился не маленьким.

— Я знаю.

Алекс крутит-вертит сына. Демьян врывается в воздушные аттракционы, просит еще. У меня сердце сжимается — так страшно, что не удержит! Стою рядом, страхую на всякий случай.

Алекс тоже смеется. Демьян настолько расслабляется, что начинает тыкать пальцем отцу в глаза.

— Глазки. У папы глазки, — объясняю, что происходит. — А где глазки у Демьяна?

Дем закрывает их ладошками.

— Нету? Нету глаз у малыша? Как же так! — ахаю я.

— Где твои глазки, Демьян? — включается Алекс.

Демьян убирает ладони и смотрит с хитрющим восторгом.

— Да вот они! — говорим мы хором.

Сердце разбивается снова и снова. Низкий смех Алекса служит катализатором мучительной сладкой боли. Демьян закрывает глаза, желая повторить удавшийся номер.

— А где ручки? Ножки? — спрашивает Алекс.

— Пока у нас в приоритете глаза и пуп.

— А. Согласен. Не представляю, что еще может понадобиться в год.

Сцепляю пальцы. Подъездная дверь открывается, и на крыльцо выходит вчерашняя девушка. Смотрит на нас, улыбается. Я киваю, она делает ответный жест. Алекс тоже ее замечает и говорит на английском:

— Джемма, готовь пуп.

— Что? — переспрашивает она.

— Пуп готовь, — смеется он.

Джемма оглядывает свое длинное платье.

— Тогда мне нужно переодеться! Я мигом.

И она возвращается обратно, вновь оставляя нас втроем.

Качаю головой: заставить супермодель показывать сыну пуп. Это полностью в духе Равского.

— Ну что, пацан. Поглядим, что там есть? — Алекс кивает на подъезд и весело болтает: — У меня была пара идей, что бы могло тебя увлечь. Может, они с треском провалятся, но я уже привык, что процентов семьдесят моих идей людям не заходят. Так что...

Вновь каменею, понимая, что меня по-прежнему не пригласили. Алекс делает пару шагов в сторону двери.

Мир любой ценой.

Вздергиваю подбородок и, усмирив все, что осталось от гордости, произношу:

— Можно я буду рядом, но в квартире? Молча посижу в углу. Пожалуйста. Я тебя прошу. Раф...

Алекс оборачивается. Я продолжаю:

— Нам необязательно воевать.

Он пораженно закатывает глаза, после чего ошпаривает раздражением:

— Вот как? Потому что я вооружен?

— Что?

Равский переводит глаза на Демьяна. Улыбается. Надувает щеки, округляет глаза, Дем снова хохочет. Алекс громко выдыхает и произносит:

— Он на фотографиях другой. Ни фото, ни видео не передают, какой он. — Слова звучат упреком.

— Он классный, — говорю я. — Обалденный пацан.

Джемма опять появляется на крыльце. На ней короткие шорты и открытый топ: просьбу показать пупок она, кажется, восприняла буквально. Алекс слегка прищуривается. Кажется, у всех нас резко наступил передоз пупков.

— Классный, — повторяет Алекс. Ловит мой взгляд и произносит спокойно, будто приспуская маску и показывая, в каком на самом деле бешенстве находится: — Я прилетел именно воевать. Если понадобится — насмерть. Крепко держись за белый флаг. — Он смотрит на сына и меняет тон: — Тебе, конечно, меня не показывали даже на фотографиях. А мне твои показывали, но я все равно в шоке.

Они втроем заходят в подъезд и закрывают за собой дверь.

Я прижимаю руки к груди.

В ушах шумит, ненависть вспыхивает от искры, в момент превращаясь в пожарище. Она жжет-жжет-жжет там, где сердце было. Сейчас оно не бьется. Будто нет его, Господи!

Мое сердце унес Алекс вместе с Демьяном.

Я смотрю на черную железную дверь и стискиваю зубы.

Внутри безумное творится. Вся былая сила, стойкость и воля к сопротивлению вдруг просыпаются и врубаются на максимум. Я помню, каково это — делать на тренировках немыслимое, а потом повторять на соревнованиях. В незнакомых залах, где зрители болеют не за тебя. Где желают тебе провала. На чужой территории. Выходить и ни жестом, ни мимикой, — вопреки болезни, страхам, боли, — не показывать волнения. Стабильность, уверенность, мастерство. В последние годы я, кажется, совсем расслабилась.

Смотрю на дверь, за которой мой сын, и дрожу от негодования. Ненависти слишком много. Я ненавижу Алекса так сильно, что захлебываюсь этим.

Ожидание длится вечность, по ощущениям матери, у которой забрали ребенка, и ровно две минуты в действительности. Телефон включила, на время поглядываю, чтобы не потеряться в панике.

Так и стою, не двигаясь, все эти сто двадцать секунд, пока дверь вновь не распахивается. Алекс выносит Демьяна, ставит на крыльцо, рядом с ним — большую машинку. Сын хватает ее за ручки и толкает перед собой.

— Лови его! — кричу я, кидаясь вперед.

Алекс делает так же.

Страхует Дема, тормозит на пандусе, благодаря чему мой ребенок не летит с этой машиной кубарем, а спокойно, деловито спускается. Сосредоточен, как настоящий водитель.

— Осторожнее на виражах, пацан! Это гоночный болид! — усмехается Алекс.

Я же хочу его смерти прямо сейчас.

Встречаю сына внизу. Обнимаю крепко, целую макушку, щеку, шейку. Проверяю, как настроение, всё ли в норме. Слышу собственное дыхание. И стук сердца. Оно снова бьется, снова в груди. Господи, я по году жизни потеряла за каждую из минут.