Собор
Шрифт:
В конце декабря двадцать шестого года его наконец назначили главным архитектором строительства Исаакиевской церкви, окончательно упрочив его положение и дав ему тем самым определенные привилегии. Загруженный работой, получая еще множество придворных заказов, он вскоре после этого уволился из Комитета по делам строений и не без тайного сожаления оставил свою чертежную…
В феврале начались сумасшедшие метели, на строительстве что ни день происходили несчастья. Их и всегда-то было немало, но от этой непогоды условия работы сделались втрое тяжелее, и рабочие погибали и калечились в иные дни чуть не каждый час.
В один из таких дней Огюст явился на строительство около девяти утра и провел там весь день. Его требовали то там, то здесь, он несколько раз обошел всю громадную территорию и к четырем часам дня до того устал, что у него просто начали подкашиваться ноги.
Накануне была небольшая оттепель, а ночью мороз ударил куда круче, чем прежде, и вот теперь земля, дощатые мостки, подъемные лестницы и скаты покрылись стеклянным блестящим панцирем, скользким, как масло. Рабочие спотыкались, падали, калечились иногда на ровном месте. С грузом ходить по ледяному насту было просто невозможно. В одном месте гранитный блок придавил сразу трех человек оттого, что у носильщиков ноги разъехались в разные стороны и они все повалились наземь.
А ветер усиливался, мела поземка, застилала глаза, замораживала лица и руки. Рабочие ругались, мастера отпускали им затрещины, вопили на них во всю глотку. Солдаты инвалидной команды попрятались в бараки, и их не было ни слышно, ни видно…
Огюст еще около полудня отправил Алешу с докладной в Комиссию и бродил по строительству один, кусая губы от досады, что так прочно держится непогода, и пытаясь спрятать лицо в покрывшемся инеем воротнике шубы. Его преследовала мысль о том, что надо сейчас же остановить работу, иначе погибнет много людей, но до темноты было еще далеко, и он с опасением думал, что стоит отдать распоряжение закончить рабочий день, как явится какой-нибудь очередной чинуша и напишет докладную, что вот опять главный архитектор нарушает установленные на строительстве правила, будто он один на сием строительстве распоряжается!
«Но я же действительно здесь распоряжаюсь! — сердито подумал он вдруг. — И, черт побери, с каких это пор я стал их бояться?»
Как раз в этот момент возле него поскользнулись двое рабочих, тащивших бревно, и оно покатилось почти под ноги главному архитектору, а оба рабочих упали. Монферран отскочил в сторону и при этом сам поскользнулся и свалился бы, если бы рядом не оказался один из мастеров, в которого он и вцепился, чтобы сохранить равновесие.
— Ходи, черт, как положено! — заорал мастер, которому поземка замела глаза, и он не увидел, кто толкнул его. — Хромой, что ли?! Так тебя перетак!
— И тебя так же! — спокойно отозвался главный.
Мастер уже собрался влепить грубияну затрещину, как вдруг узнал его и стал смущенно извиняться за свою ошибку и за ругань. Но Огюст только махнул рукой:
— Ладно, ладно! Передайте по строительству: работу немедленно прекратить. Не то здесь костей не соберешь.
— Р-работу прекратить! Приказ главного архитектора! — прогремел мастер, весьма довольный таким распоряжением.
— Работу прекратить! Приказ главного архитектора!
— Работу прекратить!
— Работу прекратить!
Выкрики мастеров волной прокатились из конца в конец строительной площадки — повсюду шум работы начал стихать и быстро умолк.
Несколько минут спустя Огюст поднялся на фундамент и увидел, как в нескольких местах затеплились и затрепетали разносимые ветром рыжие космы костров. В плохую погоду большинство рабочих обедали, завтракали и ужинали в бараке-столовой, но места там было мало, и сама столовая была неудобна, грязна и пропахла чадом. Поэтому некоторые артели даже в самый лютый мороз все-таки ели на улице, располагаясь между сложенными в штабеля гранитными блоками, защищавшими их от ветра.
«Ишь устроились! — про себя рассердился главный. — А если от их огня доски или бревна займутся где-нибудь? Вон какой ветер!»
Он подошел посмотреть на один из таких костров и убедился, что его тревога напрасна: рабочие развели костер так, чтобы искры от него летели только в гранитную стенку фундамента.
Над костром был установлен железный треножник, на нем висел и булькал закопченный чан с погнутыми краями, около него возилась стряпуха, нанятая артелью, крутобокая тетка в рыжем дубленом полушубке. Рабочие сидели близко к огню на кирпичах и перевернутых ведрах, некоторые покуривали самодельные папиросы, иные потихоньку беседовали между собою.
Испытывая жуткую усталость, Огюст прислонился плечом к фундаменту и замер, пристально глядя на пламя. Жар костра не доходил до него, и ему очень хотелось подойти ближе, но он стеснялся, неизвестно отчего.
Вдруг кто-то из сидевших у костра обернулся, кивком головы указал своему соседу на одинокую фигуру возле фундамента, тот тоже посмотрел и неожиданно, привстав, махнул рукой и хрипловато прокричал:
— Господин главный архитектор! Чего вы там стоите, на холоду? К нам идите, сюды! Посогрейтесь!
Огюста слегка ошеломило такое приглашение, однако он решил не отказываться и подошел вплотную к артели. Рабочие, повернув головы в войлочных или овчинных шапках, с любопытством смотрели на него, а тот, который его позвал, сказал:
— Садитесь к костру-то… Чай, замерзли вовсе?
— Не вовсе, но замерз. Спасибо, — сказал Монферран и хотел уже присесть на корточки возле огня, но кто-то тут же подсунул ему перевернутое ведро: этак удобнее.
В поведении рабочих не было никакой угодливости, и поэтому то, что они делали, не вызвало у Огюста досады или раздражения. Напротив, ему сделалось приятно, ибо раньше — это он знал твердо — никто из этих людей не пригласил бы его сесть рядом.
У костра собралось человек двадцать каменщиков, и при появлении Монферрана беседа их не прервалась, они продолжали обсуждать какие-то свои дела.
Огюст сознавал, что надо бы погреться и уйти, однако тепло костра уже приворожило его, он испытывал блаженное облегчение, и окунаться вновь в метель и медленно наползающие сумерки до ужаса не хотелось.
— Руки-то погрейте над огнем! — опять обратился к нему все тот же бойкий рабочий, вблизи оказавшийся ладным мужчиной лет сорока пяти со светлой, кудреватой бородой. — Вон пальцы аж побелели… так и поотморозить недолго. Что же без рукавиц ходите?