Скобелев
Шрифт:
– Приобвыкнут, ваше-ство.
– Ну, вот видите. Турки подошли к нашему левому флангу на сто шагов. Видели вы их траншею?
– Видели... Нет, не видели...
– Кто не видел, тому полковой командир покажет. Траншея их может сильно мешать нам, и потому надо их наказать, во-первых, за дерзость, а во-вторых, отвадить их от того напредки.
– Как не надо... надо! Он нонче оттуда прямо к нам стреляет, ваше-ство...
– Ну, вот видите. Для этого я задумал вот что. Отряд, в котором и вы, унтер-офицеры, будете, ночью сегодня с барабанами позади должен пробраться к туркам. Дойти до траншей как можно тише. За двадцать шагов крикнуть "ура", барабанщики забьют тревогу. Броситься в траншею, переколоть, кто попадется под руки, выгнать оттуда турок. Захватить их ружья... За каждое ружье я даю по три рубля сам, слышите?
– Слышим, ваше-ство!
– Вся сила турок в ружье. Они не солдаты. Отнял у него ружье - вред; убил ты его, а ружье им оставил - они и не почешутся. Сейчас же нового найдут... Как только заметите, что турки переходят в наступление и идут на вас большими силами - сейчас же за траншею и залечь за их бруствером с этой стороны. Отнюдь не стрелять - слышите? Когда начальник скомандует, тогда только бить залпами. Наступит их много - отступайте, но толково, медленно, отстреливаясь. Если же долго не будет атаки турок, то траншею их и зарыть можно... Если увидите, что идет табора два на вас, - подавайтесь назад, но тихо, стройно, отстреливаясь по команде, помните, что залпов да еще дружных он страсть не любит.
– Ему залпы за первую неприятность...
– отзывается молодой солдат.
– Ну, то-то... Отступая, забрать не только всех раненых, по и убитых тоже, если будут. Помните, что если вы хотя одного там оставите, лучше мне и на глаза не показывайтесь. И видеть я вас не хочу...
– Зачем оставлять, ваше-ство.
– То-то, христианами +3 будьте... Поняли вы теперь мою мысль?
– Поняли.
– А ну-ка ты, повтори, что нужно делать?
– обратился он к рыжему громадному унтеру, все время точно в рот вскочить к Скобелеву собиравшемуся. Тот повторил; оказывается, понял толково.
– Ну, а ты, что станешь делать, если турки наступать начнут?
И на это последовал удовлетворительный ответ.
– Смотрите же, ребята... Вы должны быть молодцами; докажите, что вы те же молодцы, с которыми я Ловец брал и плевненские редуты.
– Докажем!
– Ну, братцы, может, кто-нибудь что сказать хочет?
– Я, ваше-ство!
– выдвинулся молодой унтер-офицер.
– В чем дело?
– Выходить из траншеи через бруствер прямо нельзя. Турецкое секреты близко, они сейчас и заметят... Лучше мы с флангов выйдем и прокрадемся...
– Молодец! Спасибо за совет...
– поблагодарил его Скобелев...
– Не всегда только так делать можно!
– ...Ну, теперь, г. полковник, покажите им турецкую траншею и всю местность от нашего бруствера до них.
Только осторожно, из амбразуры. А унтер-офицеры потом объяснят солдатам.
– Я в первый раз в жизни вижу такой военный совет, - обратился я к Скобелеву.
– Иначе нельзя с толком делать дело. Я и тридцатого августа точно так же, перед взятием турецких редутов, поступил.
Когда мы шли назад, попался фельдфебель.
– Ну, смотри же... Чтобы все у тебя вышло чисто. Выбери надежных. Дряни с собой не бери.
– Татар позвольте оставить здесь.
Скобелев поморщился. Видимо, это предложение было ему крайне неприятно.
– Да разве ты на них не надеешься?
– Не надеюсь.
– Твое дело, только мне это куда как не нравится.
И действительно - его коробило ужасно...
– Да много их у тебя?
– Человек восемь...
– Ну оставь их... Экая гадость какая, с первого же раза недоверие показывать; а нельзя - дело рискованное, слишком рискованное...
Сегодня в нашей траншее музыка Суздальского полка. Она вместе с полком ходила еще недавно в атаки. Некоторые трубы прострелены - и Скобелев настоял, чтобы они остались такими же; как и пробитые знамена, они не должны меняться на новые...
Совсем темно уже... Мы замечаем, что туман, стоявший несколько дней и столь желательный для дела нынешней ночи, начинает рассеиваться. На небе мелькает несколько робких звезд, месяц прорезывается сквозь серебристый пар.
– Скверно...
– В десять часов нельзя начать... Нужно около двенадцати. Тогда стемнеет наверное.
Кашин, полковой командир, суетится больше всех. Обходят траншею. Солдаты, которые должны идти, уже собраны в трех пунктах. Но еще одиннадцать часов, и очень светло. Туман, как нарочно, рассеялся...
Траншея погружалась в мертвое молчание. В лицах что-то тоскливое, приуныли люди...
И не поверю я, чтобы на душе у кого бы то ни было не было жутко. Скобелеву жутко, всем жутко. "Нужно" - потому и идут.
– Ну, ребята, пора... Смотрите же - молодцами...
– слышится шепот Скобелева.
– Теперь я посмотрю, как выходить лучше, через бруствер или с флангов.
И Скобелев перебирается через бруствер. Все тихо у турок, только обычные рассеянные выстрелы... Скобелев прошел через всю линию и вошел в траншею с левого фланга ее.
– Нет, через бруствер лучше. Ну, с Богом!.. Двадцать пять человек авангарда перебираются туда. Часть отряда переходит бруствер в другом месте, остальные справа присоединяются к ним.
– Смотрите же, - дает последнее приказание Скобелев.
– За бруствером выстроиться, идти в одну линию так, чтобы локоть к локтю был, чтобы солдат чувствовал своего товарища. (Как военный психолог, он понимает все ободряющее значение этого приема.)
Тихо все там за бруствером. Притаились они что ли. Становимся на банкет, вперяем взгляды в даль... нет, вот они - движутся вперед смутной линией... Минуты, мгновения или часы проходят?.. Вся душа перешла в глаза и в ухо... Только видишь и слышишь, чувствуя, что внутри все замерло.
– Урра!
– неистово гремит в торжественном молчании ночи; "ура" подхватываемое зловещим рокотом барабанов и моментально вспыхивающими там ружейными залпами, выстрелами...
– Урра!
– И тут же обрывком, диссонансом доносится чей-то громкий, отчаянный стон.